Лука на мгновение замер, потом широко, во весь рот, улыбнулся и хлопнул Дмитрия по плечу с такой силой, что тот едва устоял на ногах.

— Майор! — гаркнул он. — Ах ты ж, ядрен батон! Майор Волков-Апостол! Ну, поздравляю, брат! Это ж обмыть надо! Да так обмыть, чтоб вся Грозная гудела!

— Обмоем, — пообещал Дмитрий. — Но в другой раз. А сейчас… сейчас мне нужно к своим. Сказать им.

— Иди, — кивнул Лука. — Скажи. Они заслужили.

И Дмитрий, запахнув бурку, зашагал через двор — туда, где разместилась его Апостолова рота. Его волчья стая.

Перед тем, как зайти в казарму, где разместили роту, Дмитрий внезапно свернул к лазарету крепости Грозной, что помещался в длинном, приземистом здании. Когда-то здесь был провиантский склад, и толстые, сложенные из дикого камня стены еще хранили запах муки и прелой крупы, но теперь к этому запаху примешивались иные, куда более тяжелые испарения.

Едва Дмитрий переступил порог, как в нос ему ударила волна смрада — густого, почти осязаемого, сотканного из десятков различных зловоний. Здесь смешалось все: кислый дух немытых, покрытых коркой засохшего пота и грязи тел; сладковатый, тошнотворный запах гниющей плоти, что сочилась сукровицей сквозь наскоро наложенные бинты; едкие испарения уксуса, которыми фельдшера пытались перебить трупный смрад; тяжелый, спертый воздух, пропитанный дыханием десятков горячечных больных и дымом сальных свечей, что чадили в жестяных плошках.

Вдоль стен, на грубо сколоченных нарах, устланных прелой соломой, лежали раненые. Их было много — слишком много для этого тесного помещения. Люди лежали вповалку, бок о бок, и не было между ними ни сословных различий, ни чинов, ни родов войск. Здесь, в этом царстве страдания, все сравнялись перед лицом смерти.

Вот, у самого входа, вытянувшись во весь свой огромный рост, лежал кавказский гренадер — широкоплечий, с могучим торсом, что бугрился мышцами даже теперь, в болезни. Правая рука его была отнята по локоть — обрубок, замотанный грязными, пропитанными кровью тряпками, подергивался в лихорадочной дрожи. Гренадер был в сознании, но глаза его, мутные и воспаленные, смотрели в потолок, и он что-то беззвучно шептал пересохшими губами — то ли молитву, то ли проклятие, то ли имя женщины, что осталась где-то в далекой Рязанской губернии.

Рядом с ним, скорчившись на боку и подтянув колени к груди, лежал молоденький драгун. Его мундир, еще хранивший следы былого щегольства был распорот на груди, обнажая страшную рану: пуля вошла под ключицу и вышла через лопатку, раздробив кость и разорвав мышцы. Рана загноилась, и теперь вокруг нее расплывалось багровое, отечное пятно, из которого сочился желтоватый гной с примесью крови. Драгун тихо стонал, не открывая глаз, и в бреду все просил пить — «водицы, братцы, Христа ради, водицы…»

Чуть поодаль, на нарах у окна, заклеенного промасленной бумагой, сидел, привалившись спиной к стене, старый казак из сотни Луки. Он был ранен в бедро — глубокий порез от шашки, что рассек мышцу до самой кости. Рана была перевязана, но кровь все еще сочилась, пропитывая повязку алым. Казак, однако, не стонал и не жаловался. Он сидел с каменным лицом и, сжимая в зубах погасшую трубку, смотрел перед собой с отрешенным спокойствием.

А в дальнем углу, на куче грязной соломы, метался в горячечном бреду егерь — рыхлый мужчина с багровым лицом и слипшимися от пота волосами. Его грудная клетка, обтянутая исподней рубахой, вздымалась и опадала часто-часто, словно кузнечные меха, а из горла вырывались хриплые, булькающие звуки. Тиф пожирал его изнутри, и фельдшера уже махнули на него рукой, оставив умирать.

И повсюду — на нарах, на полу, на соломе — копошились вши. Они были везде: в швах мундиров, в складках одеял, в спутанных волосах раненых. Мелкие, серые, отвратительные — они ползали по лицам и рукам, и никто уже не обращал на них внимания, как не обращают внимания на воздух или на солнечный свет. Вши были частью этого мира, такой же неотъемлемой, как кровь и грязь.

Посреди всего этого ада, словно капитан на мостике тонущего корабля, расхаживал полковой фельдшер — сухощавый немец с жидкими, зачесанными на косой пробор волосами и длинным, острым носом, на котором сидели круглые очки в тонкой железной оправе. Звали его Готлиб Иваныч, и был он, несмотря на свою немецкую педантичность, человеком опытным и знающим. Он служил при армии уже десять лет, прошел две кампании и видел такое, от чего у иного медика волосы встали бы дыбом. Но Готлиб Иваныч не ужасался. Он привык. И его привычка выработала в нем циничный юмор, что служил ему защитой от безумия.

— А, господин капитан! — воскликнул он, завидев Дмитрия, и его очки блеснули в свете сальных свечей. — Пожаловали проведать ваших орлов? Орлы, надо сказать, уже не те — перья повыпадали, клювы пообломались. Но ничего, fur den Krieg — сойдет!

Дмитрий, не отвечая на шутку, оглядел лазарет и спросил:

— Как мои, Готлиб Иваныч?

— Ваши — besser als andere, — ответил немец, поправляя очки. — То есть лучше прочих. Вот, например, этот, — он кивнул на молоденького солдата, что лежал у стены с перевязанной головой, — ваш егерь, кажется. Рана пустяковая: пуля прошла по касательной, содрала кожу с виска. Через неделю будет как новенький. А вот этот, — он указал на другого, что лежал без сознания, с неестественно вывернутой ногой, — этот вряд ли. Кость раздроблена, гангрена. Боюсь, придется резать.

— Резать так резать, — спокойно ответил Дмитрий. — Вы свое дело знаете.

— Знаю, знаю, — закивал немец. — Я, знаете ли, за эти годы столько рук и ног перепилил, что мог бы открыть анатомический театр. И материала для театра у нас, слава Богу, хватает. Ein Theater des Todes — Театр Смерти. Недурное название, не так ли?

Готлиб Иваныч хихикнул, весьма довольный своей мрачной остротой, и, повернувшись к молодому солдату, что лежал на соседних нарах, добавил:

— А этот вот, — он ткнул пальцем в бледного, трясущегося паренька с замотанной культей вместо левой руки, — этот всю ночь кричал: «Мама! Мамочка!» Так жалобно, так трогательно. Я ему говорю: «Ты, братец, маму-то не зови. Она далеко, не услышит. А вот Господа Бога позови — он, может, и услышит. Хотя, положа руку на сердце, вряд ли. У него тут, знаешь ли, столько просителей — очередь на небеса, как в булочную по воскресеньям».

Дмитрий нахмурился. Он понимал, что этот цинизм — защита, что Готлиб Иваныч по-своему заботится о раненых и делает для них все возможное. Но сейчас, глядя на этого трясущегося мальчишку с обрубком вместо руки, он не мог позволить фельдшеру продолжать в том же духе.

— Готлиб Иваныч, — произнес он негромко, — Я ценю ваш труд. Вы — отличный врач. Но если я еще раз услышу, что вы глумитесь над умирающими, я вам лично зубы пересчитаю. И не посмотрю, что вы немец и что у вас очки. Поняли?

Немец осекся, поправил очки и, чуть поклонившись, ответил уже без тени шутовства:

— Понял, ваше благородие. Виноват. Больше не повторится.

— Вот и славно, — кивнул Дмитрий. — А теперь дайте мне воды. Чистой. И тряпку.

Готлиб Иваныч поспешно исполнил приказание. Дмитрий взял жестяную кружку с водой и, обходя нары, начал свой обход. Он шел от одного раненого к другому, и его высокая фигура в бурой заштопанной черкеске, с шашкой на боку и папахой на рыжих волосах, казалась единственным островком спокойствия и уверенности в этом море страдания.

Вот молодой егерь, почти мальчик, с лихорадочным румянцем на щеках и запекшимися губами. Дмитрий присел рядом, приподнял его голову и поднес кружку к губам. Солдат жадно, захлебываясь, выпил воду и, упав обратно на солому, прошептал: «Спасибо, Батька…» Дмитрий молча кивнул и, отстегнув от пояса флягу с разбавленной водкой, влил несколько капель в кружку. Потом протянул солдату.

— На, допей. Это для крепости.

Рядом, на соседних нарах, лежал пожилой артиллерист — один из тех, что были приданы роте перед штурмом Дади-Юрта. Он был ранен в плечо осколком, и рана его, хоть и не смертельная, причиняла ему жестокую боль. Артиллерист лежал, стиснув зубы, и на его лбу выступили крупные капли пота. Дмитрий, ни слова не говоря, достал чистую тряпку, смочил ее водой и бережно отер лоб раненого.