Дмитрий отпустил полу его шинели и нагнулся, поднимая с земли свою давно погасшую трубку. В этот момент из-за леса, со стороны реки, где стояла цепь бокового охранения, хлестнул одиночный, сухой, как треск сломанной ветки, ружейный выстрел. И тут же, разрывая тишину на клочки, ему в ответ грянул неровный, рассыпной залп.

Тимоша вздрогнул всем телом, втянув голову в плечи. Ужас, только что отпустивший его сердце, вернулся с удесятеренной силой. А капитан Волков-Апостол изменился в то же мгновение. Ленивая сонливость исчезла. Он выпрямился, и лицо его заострилось, став жестким и хищным. Усы дернулись, а в тусклых глазах зажегся какой-то иной, холодный и ясный огонь. Не страх, а азарт зверя, почуявшего опасность. Он медленно сунул трубку за пояс на черкеске. Это был единственный жест, выдавший переход от усталого капитана к командиру роты.

Тимоша смотрел на него, завороженный ужасом. Где-то там, в серой мгле, уже кричали, матерились и бежали, ломая кусты, егеря. А капитан стоял совершенно неподвижно, влипая взглядом в кромку леса, и казалось, был готов встретить грудью всю свинцовую смерть, что летела оттуда.

И в тот же миг, глядя на эту фигуру в бурой черкеске, на этот гордый профиль на фоне свинцового неба, Тимоша Лебедев почувствовал, как внутри него, сквозь толщу ледяного, парализующего страха, впервые прорастает росток суеверного, фанатичного обожания.

Секунды после выстрела растянулись для Тимоши в вязкую, душную вечность. Он стоял, прикованный к месту, и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Звуки доносились до него словно сквозь толстый слой ваты: хриплые крики унтеров, матерная ругань, топот десятков ног, чавкающих по ледяной грязи, и этот непрекращающийся, сухой треск ружейных выстрелов, что доносился из леса. Казалось, сама земля дрожит от этого хаоса.

Он видел, как капитан Волков-Апостол, которого он только что боялся до дрожи в коленях, превратился в стремительный, живой механизм войны. Дмитрий не бежал сломя голову. Он двигался быстро, но с пугающей, отточенной плавностью, которая была страшнее любой суеты. Его голос, хриплый и низкий, перекрыл шум:

— Степанов! Первый и второй взводы — в цепь! Заходить слева от той лощины, отсекайте их от реки! Третий взвод — беглым шагом ко мне, будете резервом!

В его движениях не было и тени испуга. Лишь холодная, бешеная сосредоточенность. Дмитрий выхватил из-за пояса шашку, и тусклая сталь хищно блеснула в сером утреннем свете. Тимоша не мог отвести взгляд от этого лезвия. Ему чудилось, он видит на нем засохшую, бурую кровь — или это была лишь ржавчина от вечной сырости?

В этот момент Дмитрий обернулся. Его взгляд, острый и колючий, как штык, наткнулся на застывшего, бледного, как полотно, новобранца. В зеленых глазах капитана мелькнуло что-то, похожее на досаду, смешанную с глухой, болезненной жалостью. Он смотрел на этого трясущегося мальчишку в великой шинели, и перед его внутренним взором на долю секунды промелькнул он сам — три года назад, у дороги, заваленной изуродованными трупами, когда его, бывшего гвардейского штабс-ротмистра, выворачивало наизнанку от ужаса.

— Лебедев! — рявкнул капитан, и Тимоша вздрогнул, словно от удара хлыста. — Хватит столбом стоять, мать твою! Жить хочешь? Хватай ружье и держись за мной! Шевелись, тебе говорят!

Грубый, животный маг этого окрика подействовал на Тимошу сильнее любого утешения. Словно выброшенный из паралича, он судорожно схватил свое кремневое ружье, прислоненное к телеге, и, спотыкаясь, побежал следом за высокой фигурой в черной папахе, мелькавшей между серых солдатских спин. Его сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки.

Они вломились в лес, следуя за цепью рассыпавшихся егерей. Здесь, под кронами вековых буков, снега было меньше, но воздух стал еще холоднее и сырее. Пахло прелой листвой, пороховым дымом и чем-то сладковато-тошнотворным, чему Тимоша еще не знал названия. Треск выстрелов стал громче, и теперь к нему примешивались другие звуки — глухие удары, лязг металла и крики. Крики, от которых кровь стыла в жилах. Это были не просто крики боли. Это был первобытный, звериный рев боя, полный ярости и смертной тоски.

Цепь егерей остановилась у края небольшой, заваленной буреломом поляны. Тимоша, задыхаясь от бега и страха, упал на колено рядом с корявым дубом, за которым укрылся капитан. Тимоша жадно хватал ртом ледяной воздух, чувствуя, как пот, несмотря на мороз, градом катится по спине.

— Твою мать… — выдохнул кто-то из солдат рядом. — Опять «секрет» сняли…

Тимоша, пересилив себя, выглянул из-за дерева. И то, что он увидел на поляне, навсегда врезалось в его память.

Там, прямо на истоптанном снегу, лежало трое русских солдат. Они были из бокового охранения, те, кого посылают вперед и кто первыми принимают смерть. Их позы были неестественными, сломанными, словно у тряпичных кукол. Но самое страшное было не это. Даже с такого расстояния Тимоша видел страшные, зияющие раны на их шеях. Горло каждого из них было перерезано от уха до уха — глубоко, до самого позвоночника. Снег вокруг их голов пропитался черной, густой кровью, которая на морозе уже начала сворачиваться в темное, похожее на вишневый кисель, желе.

Чеченцы подобрались к ним бесшумно, в предрассветном тумане, как призраки. Сняли часовых кинжалами, не дав даже вскрикнуть. И теперь, судя по звукам, уходили к реке, отстреливаясь от наседавших егерей.

Желудок Тимоши сжался в тугой, ледяной ком. Он почувствовал, как к горлу поднимается волна тошноты, жгучей и неудержимой. Рекрут попытался сглотнуть, но спазм был сильнее. Его вывернуло тут же, на корни дуба, у которого он стоял на коленях. Желтая, кислая жижа брызнула на его собственные сапоги. Он давился и кашлял, из глаз брызнули слезы, а тело сотрясала крупная дрожь.

«Сгинешь ты там, Тимоша, сгинешь ни за грош…» — стучало в голове.

Капитан Волков-Апостол, не отрывая взгляда от кромки леса, где мелькали тени отступающих горцев, скосил глаза на блюющего новобранца. В его груди что-то болезненно сжалось. Он видел этот ужас тысячи раз. Видел, как седеют за одну ночь молодые поручики, как плачут, уткнувшись в гриву лошади, поседевшие ветераны. Этот мальчишка, Лебедев, сейчас переживал свое первое, самое страшное крещение. Крещение не водой и духом, а грязью, кровью и собственной рвотой.

Дмитрий мог бы сейчас гаркнуть на него, заставить подняться пинком. Так делали многие офицеры, выбивая страх страхом. Но вместо этого он, не оборачиваясь, протянул назад, в сторону Тимоши, свою кожаную флягу с разбавленным спиртом.

— На, глотни, — коротко бросил он хриплым голосом. — И утрись. Тошнит — блюй, но из строя не выходи. В бою не до сантиментов. Живым хочешь остаться — держись меня и делай, что говорю. Понял?

Тимоша, все еще сотрясаясь от спазмов, поднял мутные от слез глаза. Он увидел перед собой не лицо карателя и не волчий оскал. Он увидел усталую, обветренную руку, протягивающую ему флягу. Руку, на которой не дрожал ни один мускул. Руку, которая только что выхватила шашку, чтобы вести их в бой. И это спокойствие подействовало на него отрезвляюще. Словно якорь, брошенный в бушующем море его паники.

Тимоша схватил флягу трясущимися, изгрызенными до мяса пальцами, сделал жадный глоток. Обжигающая жидкость ободрала горло, но горячей волной разлилась по телу, на секунду заглушив дрожь. Он вытер рот рукавом шинели и, цепляясь за ружье, как за единственное спасение, поднялся на ноги.

Перестрелка стихала. Горцы ушли, растворились в лесу, как тени, оставив после себя только эхо выстрелов и три изуродованных трупа на залитой кровью поляне. Ротная цепь медленно, все еще держа ружья наизготовку, стягивалась к месту трагедии.

Дмитрий выпрямился во весь рост, убрал шашку в ножны и, достав из-за пояса трубку, неторопливо набил ее табаком. Пальцы его двигались четко и размеренно. Он знал, что сейчас на него смотрят все девяносто семь его человек. И они должны видеть не ужас, а скуку на его лице. Они должны верить, что смерть этих троих — лишь досадная, будничная оплошность.