Он был пьян — не от вина, а от собственной молодости, дерзости и вседозволенности. Он помнил, как поспорил с корнетом на дюжину шампанского, что срубит саблей горлышко бутылки, не разбив ее. И срубил. Одним точным, небрежным движением, даже не глядя. Все ахнули и зааплодировали. А он, смеясь, поднял над головой обезглавленную бутылку, и золотистое вино пеной полилось на паркет, под ноги танцующих. Тогда это казалось ему верхом молодечества.

А потом была она. Марья Алексеевна, жена полковника Долгорукова. Темноволосая, бледная, с огромными глазами, в которых плескалась такая тоска и неудовлетворенность, что Дмитрий, сам того не желая, утонул в них с головой. Он даже не любил ее, если честно. Просто она была запретным плодом, чужой женой, а он был молод, горяч и не привык отказывать себе в чем-либо. Их роман был стремительным, тайным, полным нелепых записок, передаваемых через горничных, и столь же нелепых клятв, которым никто из них не верил.

А потом все рухнуло в один момент. Муж узнал. Вызов на дуэль был неизбежен. Дмитрий помнил то серое, промозглое утро на Выборгской стороне. Помнил, как полковник Долгоруков, пожилой, грузный человек с трясущимися от ярости и страха руками, дважды стрелял мимо. Помнил, как сам он, зевая от скуки и похмелья, поднял пистолет. Он не хотел убивать этого жалкого рогоносца. Он просто выстрелил в ответ, целя в плечо. Но пуля, по глупой случайности, задела легкое. И старый полковник умер через три дня в страшных мучениях, захлебываясь кровью.

Дмитрий сделал глубокую затяжку и выпустил дым через ноздри. Он вспомнил ярость отца, Николая Александровича, боевого генерала екатерининских времен. Как тот, багровый от гнева, кричал на него в своем кабинете в псковском имении, называя выродком и позором рода. Как вычеркнул его из завещания и сказал, что отныне у него нет сына. И как мать, Елизавета Петровна, молча плакала в углу, не смея перечить мужу, но тайком сунула ему теплые вещи и последние деньги.

Сейчас, сидя у костра в продуваемой всеми ветрами чеченской пустоши, в этой грязной, пропахшей порохом черкеске, Дмитрий думал о том, что тот, петербургский Дмитрий Волков-Апостол, был совершенно чужим ему человеком. Пустым, самовлюбленным, жестоким мальчишкой, который никогда не видел настоящей крови и настоящего страдания. Который думал, что жизнь — это череда балов, дуэлей и любовных интриг. Который со скукой и легким презрением смотрел на мир, не подозревая, что этот мир готовит ему.

«Я был дурак, — подумал Дмитрий, стряхивая пепел с чубука. — Самовлюбленный, пошлый дурак. И если бы не эта дуэль, если бы не Кавказ, я бы так и остался им до конца жизни. Может быть, эта ссылка — не наказание, а искупление? Может быть, Бог, если он есть, просто нашел способ сделать из меня человека?»

Он усмехнулся про себя, и его волчьи клычки блеснули в свете костра. Ирония судьбы была горькой, как его табак. Чтобы стать человеком, ему нужно было пройти через ад. Через кровь, грязь, тиф и бесконечные похороны. И он прошел. Но стал ли он человеком? Или просто сменил один вид жестокости на другой? Ответа у него не было. Он только курил и смотрел в огонь, и в его зеленых глазах плясали отблески пламени.

Тимоша, сидевший у соседнего костра, исподтишка наблюдал за капитаном. Он видел, как тот усмехается каким-то своим мыслям, как шевелит рыжими усами, как рассеянно гладит чубук трубки. В этой задумчивости было что-то пугающе-человеческое. Казалось, капитан на секунду снял свою маску ледяного карателя и превратился в обычного, усталого человека, вспоминающего что-то далекое и болезненное.

— Звонарев, — тихо спросил Тимоша, поворачиваясь к унтеру, — а ты знаешь, за что Батьку сюда сослали?

Звонарев, все это время сосредоточенно ковырявший шилом сапог, поднял голову и хитро прищурился.

— А то как же, — ответил он, понизив голос. — Это вся рота знает, хотя вслух и не говорят. Он в Петербурге, сказывают, гусаром был. Из богатейшей семьи. И на дуэли убил мужа своей полюбовницы. Прямо наповал. За это его из гвардии выперли и к нам, в егеря, разжаловали.

— Не просто разжаловали, — подал голос другой солдат, старый артиллерист с замотанной тряпкой шеей, что грелся у их костра. — Его, говорят, пешком сюда гнали. Через всю Россию. Чтобы прочувствовал.

Тимоша перевел взгляд на капитана. Теперь тот сидел, ссутулившись, и казался не страшным, а просто очень уставшим. И это новое знание о его прошлом вдруг перевернуло что-то в душе Тимоши.

Ночь опустилась на лагерь внезапно, как падает занавес в театре — стремительно и бесповоротно. Небо над плато сделалось густо-фиолетовым, почти черным, и на нем, словно бельма на лице мертвеца, проступили крупные, холодные звезды. Ветер, не находивший преграды на голом каменистом пространстве, завывал с особой, пронзительной тоской, забираясь под шинели и черкески, выстужая кости до самого мозга. Казалось, сама природа ополчилась против этого жалкого скопища людей, решив доконать их холодом, если не доконали пули.

Но люди, как это ни странно, не сдавались. Напротив — они собирались в кружки у костров, жались друг к другу, и в этом тесном, почти животном единении находили спасение от ледяного ветра и ледяного же ужаса, что целый день терзал их души.

У одного из таких костров, самого большого, собралось десятка полтора солдат. Здесь были и старые ветераны с Георгиевскими крестами на пропотевших мундирах, и молодые рекруты, еще не успевшие обноситься и покрыться коркой грязи, и унтер-офицер Звонарев, который, закончив починку сапога, теперь восседал на пустом бочонке из-под пороха с видом заправского трактирного рассказчика. Рядом с ним пристроился Тимоша, и Егор, бережно ощупывавший языком свои многострадальные зубы. Чуть поодаль, закутавшись в прожженную рясу и прихлебывая что-то из походной фляги, сидел отец Никодим. Его красный нос торчал из вороха тряпья, как сигнальный фонарь, а слезящиеся глаза смотрели на мир с особой, пьяной умудренностью, что свойственна лишь спившимся священникам и древним философам.

— А вот, братцы, расскажу я вам историю, — начал Звонарев, подкручивая свой черный ус и обводя собравшихся хитрым, прищуренным взглядом. — Случилась она аккурат в прошлую кампанию, когда мы аул Алхан-Юрт брали. Царствие небесное тем, кто там полег, а нам, живым, — на ус мотать да портки крепче затягивать!

Солдаты одобрительно загудели. Они знали, что Звонарев — мастер травить байки, и каждая его история, какой бы невероятной она ни казалась, имела под собой реальную, чаще всего кровавую и грязную основу.

— Так вот, — продолжал рассказчик, доставая из кармана шинели клочок серой писчей бумаги и начиная сворачивать цигарку, — был в нашей роте один солдатик, Прошкой звали. Из-под Тамбова, кажись. Малый тихий, богобоязненный, ни сквернословия, ни табаку, ни водки — чистый, как просвирка. И вот, значит, сидим мы в секрете, аккурат как вы вчера, Лебедев, — он ткнул пальцем в Тимошу, и тот невольно вздрогнул, — сидим, значит, ни живы ни мертвы, каждую тень слушаем. А ночь — хоть глаз выколи. Тишина такая, что в ушах звенит. И вдруг — шорох. Прямо перед нами, в кустах. Прошка наш побледнел, как полотно, крестится, губами шевелит — молитву, стало быть, читает. А шорох все ближе. Ну, думаю, хана нам. Сейчас абреки выскочат и снимут головы, как цыплятам. И тут из кустов вылезает… — Звонарев сделал драматическую паузу, обвел всех глазами и, убедившись, что все затаили дыхание, закончил: —…козел!

По кругу прокатился вздох облегчения, смешанный с недоверчивым смехом.

— Как есть козел! — продолжал Звонарев, прикуривая цигарку от уголька и пуская дым через ноздри. — Здоровенный такой, бородатый, с рожищами — чистый полковник наш, Клюге! — тут все грохнули уже в полный голос, потому что сравнение полкового командира с козлом было шуткой старой, но безотказной. — Вылезает, значит, эта скотина и давай жрать наши сухари, что мы на земле разложили! А Прошка, который уж приготовился душу Богу отдавать, как заорет на него: «Ах ты, тварь рогатая! Да я ж тебя, мать твою, сейчас штыком проткну! Ты ж мне чуть сердце из груди не выпрыгнуло!» И вскочил, и за козлом — с ружьем наперевес! А козел от него — в лес! А Прошка за ним! И мы все за Прошкой! Так мы этот секрет и провалили к чертям собачьим. Хорошо, горцев в ту ночь поблизости не случилось, а то бы нас всех, как куропаток, перещелкали.