«Мальчишка-то с характером, — думал он, раскуривая трубку прямо на ходу. — Из таких вот, что грызут щеки изнутри и трясутся, но идут вперед, и получаются самые стойкие солдаты. Если, конечно, не сломаются раньше времени».

Дмитрий вспомнил себя в первые месяцы службы. Вспомнил, как его, блестящего гвардейца, выворачивало наизнанку после первой же стычки. Вспомнил, как он рыдал ночами и молил Бога дать ему сил пережить этот ад. Тогда ему некому было подать флягу со спиртом. Не было рядом такого вот рыжего, обветренного капитана, что заслонил бы его от ужаса войны. Он проходил через все сам. И, может быть, именно поэтому он теперь так рьяно опекал своих рекрутов.

К полудню колонна остановилась на короткий привал у небольшого горного источника. Вода здесь была чистой, ледяной, и солдаты жадно припадали к ней, черпая горстями и флягами. Тимоша тоже напился, чувствуя, как ледяная влага немного проясняет затуманенное сознание. Потом он отошел в сторону, к большому валуну, и тяжело опустился на землю. К нему тотчас подсел Егор. Его лицо, и без того бледное, теперь приобрело какой-то землистый оттенок. Он то и дело сплевывал кровь и морщился от боли.

— Тимох, глянь, — прошепелявил он, раздвигая губы. — Еще один шатается. Скоро я, как Михеич, без зубов останусь. Чем я тогда баб в Вологде целовать буду, а?

Это была жалкая попытка пошутить, но Тимоша оценил ее. Он слабо улыбнулся, и от этой улыбки на его лице треснула корка засохшей крови.

— Бабы, Егор, и беззубых любят, — ответил он тихо. — Лишь бы живой вернулся.

— А ты как? — Егор пристально посмотрел на него. — Я про ту лощину. Как ты там… выдержал?

Тимоша опустил глаза и долго молчал, ковыряя носком сапога мерзлую землю.

— Я не выдержал, — наконец произнес он, и его голос дрогнул. — Я просто… умер там. Под корнями. А это, — он указал на себя, на свою грязную, окровавленную фигуру, — это уже не я. Это другой Тимоша. Который может выдержать.

Егор ничего не ответил. Он просто сидел рядом, и они вместе смотрели, как мимо проходят солдаты, волоча ноги по грязи, как ветер треплет полы их шинелей, как дымит вдалеке трубка капитана. Внезапно тишину привала разорвал резкий, пронзительный крик. Кричали где-то впереди, у головы колонны. Крик был полон такого ужаса и отчаяния, что все, кто сидел и лежал на земле, мгновенно вскочили на ноги, хватаясь за ружья.

— Что там еще?! — рявкнул Степанов, бросаясь вперед.

Тимоша и Егор, повинуясь какому-то безотчетному импульсу, побежали следом, хотя ноги их подкашивались от усталости. Они пробились сквозь толпу столпившихся солдат и замерли, увидев то, что вызвало этот крик.

У самого источника, где только что брали воду, на камнях лежало тело русского солдата. Он был мертв — это было ясно с первого взгляда. Но то, как он был убит, заставило содрогнуться даже видавших виды ветеранов. Его голова была отделена от туловища и насажена на острый кол, вбитый в русло ручья. Вода, стекавшая по лицу мертвеца, размывала засохшую кровь, и казалось, что он плачет кровавыми слезами. А его обезглавленное тело лежало чуть поодаль, в неестественной, сломанной позе, и на груди его, прямо на мундире, было вырезано ножом одно слово: «ШАЙТАН».

Это был один из дозорных, что были высланы вперед час назад. Горцы снова подобрались незаметно и устроили эту жуткую, театральную казнь специально для устрашения колонны. Тимоша смотрел на отрубленную голову, насаженную на кол, и не чувствовал ничего. Внутри была только пустота и холод. Его глаза были широко раскрыты и неподвижны, как у куклы. Он поймал себя на мысли, что ему даже не хочется блевать. Что-то внутри него сломалось окончательно. Тот механизм, что отвечал за ужас и отвращение, перегорел, не выдержав перегрузки.

Капитан Волков-Апостол, стоявший у ручья и смотревший на это новое зверство, обернулся и встретился взглядом с Тимошей. И в этом взгляде, устремленном на перепачканного, измотанного мальчишку с застывшим лицом, читалась даже не жалость — а какое-то мрачное, горькое признание. Он видел, что парень перешел черту. Черту, за которой страх перестает быть врагом и становится просто еще одной частью тела. Как рука или нога. Как кровь на мундире или грязь под ногтями.

— Похоронить, — коротко приказал капитан, отвернувшись. — И двигаемся дальше. Здесь нам оставаться нельзя. Это место проклято.

Колонна снова пришла в движение, оставив позади и окровавленный источник, и насаженную на кол голову, и еще одну безымянную могилу. И Тимоша, шагая в общем строю, чувствовал, как внутри него медленно, но верно зреет что-то новое. Не страх. Не ярость. А холодная, спокойная решимость, отдаленно похожая на ту, что он видел в глазах капитана. Решимость идти до конца, что бы ни случилось. Потому что другого пути у него уже не было.

К вечеру колонна выбралась из ущелья на небольшое, продуваемое всеми ветрами плато. Здесь, на голом, каменистом пространстве, было решено разбить ночной лагерь. Место было неуютное, открытое, но зато просматривалось на сотни саженей во все стороны — горцы не могли подобраться незаметно. Это было единственное преимущество этой пустоши, лишенной даже чахлого кустарника. Солдаты, измученные дневным переходом и утренним кошмаром у источника, валились с ног. Они ставили ружья в козлы, разводили небольшие костры из принесенного с собой хвороста и сухого кизяка, кутались в шинели. Весь лагерь напоминал не военный бивак, а цыганский табор, разоренный и вымирающий от моровой язвы.

Тимоша сидел у костра, обхватив колени руками, и молча смотрел в огонь. Рядом с ним, на корточках, устроился Егор, то и дело трогавший пальцем свои шатающиеся зубы и морщившийся от боли. Чуть поодаль, на сложенном походном стуле, восседал Звонарев, который с мрачным видом чинил свой левый сапог, проткнув его шилом и продевая суровую нитку. Его черные, обычно лихо закрученные усы, сегодня поникли, и сам он выглядел осунувшимся и усталым.

Обмундирование их представляло собой жалкое зрелище. Зеленые егерские мундиры, когда-то бывшие одного цвета, теперь разнились по оттенкам от блекло-травяного до землисто-бурого — в зависимости от того, сколько крови, грязи и пороховой копоти впитала ткань. Высокие кивера, положенные по уставу, почти все были утеряны или изломаны в лесных стычках; солдаты давно заменили их на более практичные фуражные шапки без козырьков или вовсе на бараньи папахи, отбитые у горцев. Панталоны, заправленные в сапоги, были заляпаны грязью до самых колен, а у некоторых — как у Егора — еще и протерты до дыр на заду. Шинели из грубого серого сукна, что должны были греть, висели на исхудавших плечах мешками и были покрыты таким слоем грязи и застарелого жира, что стояли колом даже без мороза.

Отдельным пятном на этом фоне выделялся капитан. Он сидел чуть в стороне от общего костра, на своем парусиновом стуле, и курил трубку. Его бурая черкеска, покрытая заплатками и перетянутая узким ремнем с серебряными бляшками, облегала широкие плечи; на груди, в прорезях деревянных газырей, тускло поблескивали резные костяные верхушки. Высокая черная папаха из каракуля была, как всегда, сдвинута на затылок, открывая высокий лоб и спадающие на него сальные пряди кудрявых рыжих волос. Он единственный во всем лагере, казалось, сохранял какую-то мрачную, хищную элегантность, и это одновременно притягивало и пугало.

Дмитрий курил и смотрел в огонь, но мысли его были далеко-далеко отсюда — за тысячи верст, в промозглом, но блистательном Петербурге, которого он не видел уже три года. Сегодняшний вид отрубленной головы на колу почему-то всколыхнул в нем воспоминания, которые он давно старался давить в зародыше.

…Он вспомнил ту свою последнюю зиму в столице. Зиму 1819 года. Ему было двадцать пять, он был штабс-ротмистром лейб-гвардии Гусарского полка, и весь мир лежал у его ног. Он вспомнил блеск паркета в доме графа Нарышкина на Английской набережной, вспомнил ослепительный свет тысячи свечей, отражавшийся в зеркалах, и шелест шелковых платьев, и запах французских духов, смешанный с ароматом шампанского. Он был в своем алом доломане, расшитом золотыми шнурами; в темно-синих, обтягивающих стройные ноги чакчирах, и в зеркально начищенных ботфортах со шпорами. Его пышные рыжие усы были нафабрены и закручены лихо, по последней моде, а в петлице алела роза, брошенная ему какой-то восторженной княжной.