— Правду говорят. Был гусаром. Лейб-гвардии штабс-ротмистром. И творил, братец, такое, о чем теперь вспоминать — и смех, и грех.

— Расскажите! — вырвалось у Федьки, и он тут же покраснел до корней волос.

— Расскажи, Волк, — поддержал его Лука. — Чего уж там. Люди должны знать, что их командир не всегда был таким мрачным сычом.

Дмитрий усмехнулся, затянулся трубкой и, выпустив облако дыма, начал:

— Ну, слушайте. Было это летом восемнадцатого года. Я тогда только-только получил чин штабс-ротмистра и гулял по этому поводу так, что чертям в аду тошно стало. А в Петербурге, надобно вам знать, был трактир один — в Демутовом отеле, у самого Невского. И славился этот трактир тем, что там собирались самые отчаянные головы со всей гвардии. И вот, значит, сижу я там с приятелями, пью шампанское, и вдруг входит корнет Велепольский — а он, надобно сказать, был известный враль и хвастун — и заявляет: «Господа! Кто из вас сможет проскакать на коне по парадной лестнице Зимнего дворца, не задев ни одной ступени?»

— По лестнице Зимнего?! — ахнул Федька.

— По лестнице, — подтвердил Дмитрий. — А я был молод, горяч и, признаться, изрядно пьян. Встаю и говорю: «Я смогу». Все, конечно, в хохот. А я им: «Спорим на дюжину шампанского?» Ну, ударили по рукам. И я, не будь дурак, оседлал своего Вулкана — конь был, доложу я вам, золотой, — и поскакал к Зимнему.

— И что?! — не выдержал Григорий, подавшись вперед.

— А то, — Дмитрий сделал драматическую паузу, — что, на мое счастье, в ту ночь как раз был большой бал, где распоряжался граф Милорадович. И когда я вломился на коне в парадные двери, часовые так оторопели, что даже не попытались меня остановить. Я проскакал по лестнице, выбил копытами пару стекол в галерее, развернулся — и обратно! А внизу меня уже ждал взвод караула с ружьями наперевес. И арестовали бы меня непременно, кабы не Милорадович. Он, старый лис, выглянул с балкона, увидел меня на коне посреди Дворцовой и как захохочет! «Оставьте его, — говорит, — этот гусар стоит целого эскадрона! Такая отвага на войне пригодится!» И велел отпустить.

По кругу прокатился громовой хохот. Солдаты хлопали себя по коленям, вытирали слезы. Митяй зашелся особенно заливистым смехом, отчего его сивый ус воинственно зашевелился в багровом отсвете пламени. А Федька смотрел на Дмитрия с таким благоговением, словно перед ним сидел не майор, а по меньшей мере былинный богатырь.

— Ай да граф! — выдохнул Митяй, утирая проступившую слезу заношенным рукавом черкески. — Ай да сукин сын, прости мне Господи! Наш старик Ермолов за подобные коленца велел бы перед строем до синих веников нагайками спину расписать, а столичные господа, гляди-кось, отвагу эскадронами меряют. Вытрясли хоть с того брехуна выигрыш-то, Дмитрий Николаич? Дорога, чай, дюжина питерского вина была?

Казак Егорка, негромко посмеиваясь в густые усы, качал головой в такт запалу своего товарища, и серебряная серьга в его левом ухе приметно поблескивала.

Эти двое — донец Митяй и кубанец Егорка, — при всей своей сословной розни, являли собой монолитный оскал линейного казачества. Митяй, привыкший к бескрайнему степному раздолью, и Егорка — заматерелый пластун, выросший в сырых плавнях Черноморья, но пересаженный на Сунже в седло своего верного мерина Васьки. Скрытный, нелюдимый, обретший в лесных дозорах тот особый, волчий норов, что отличал истинных черноморских пластунов, Егорка неохотно сходился с пришлыми степняками. И все же на этом кавказском рубеже Митяй и Егорка стали назваными братьями, намертво сшитыми общей каторжной долей и глухой, выверенной в боях верой в их донского есаула Луку Тимофеевича Гречишкина.

Дмитрий, стряхивая пепел из трубки прямо в костер, продолжил свою гвардейскую историю:

— А как же, Митяй, вытряс до последней капли. Велепольский хоть и был хвастуном, но честью полка не рисковал. На следующий же вечер дюжина шампанского стояла в моем куверте. И надобно сказать, братец, до утра мы ее не донесли — нагулялись так, что на утреннем разводе половина нашего эскадрона спала в седлах, благо кони у нас были обучены держать строй без господ офицеров.

По кругу снова прокатился одобрительный гул.

— А правда, что вы шампанское саблей открывали? — спросил еще кто-то.

— Истинная правда, — кивнул Дмитрий. — И не только открывал. Один раз, на спор, я срубил горлышко бутылки, не разбив ее, а потом выпил все до дна, держа бутылку за отрубленное горлышко. И ни капли не пролил.

— Ну, это уж ты, Волк, заливаешь! — недоверчиво хмыкнул Лука.

— Хочешь, докажу? — Дмитрий игриво прищурился на Луку, встал и, выхватив шашку, одним неуловимым движением срубил горлышко стоявшей на бочонке бутылки с чихирем. Горлышко отлетело в сторону, а вино даже не выплеснулось. Дмитрий подхватил бутылку и, запрокинув голову, осушил ее до дна. Солдаты взревели от восторга.

— Вот это Батька! — кричал Звонарев. — Вот это Апостол! Да с таким командиром мы хоть на штурм ада!

— На штурм ада мы пойдем через две недели, — усмехнулся Дмитрий, вытирая усы. — А пока — пейте, братцы. И помните: мы живы. И пока мы живы — мы непобедимы.

И снова грянул шальной, надрывный смех, и снова по кругу полилась мутная, обжигающая горло водка, и над притихшим плацем крепости Грозной, глуша скрип бастионных бревен, лениво зазвучали протяжные казачьи песни. Дмитрий сидел у самого костра, чуть откинувшись назад, и молча смотрел на этих людей сквозь дрожащее марево пламени. Он вглядывался в иссеченные морщинами, заросшие щетиной лица, в бурые пятна кавказской глины на рукавах черкесок и мундиров, и в прокуренные усы — всматривался в свою волчью стаю. И отчетливо чувствовал, как в груди медленно разливается живой, горячий покой. Не от хмельного чихиря, нет. От того, что Дмитрий был здесь, среди них, и они до последнего вздоха были с ним. И эта верность оставалась единственным, что по-настоящему имело для него значение.

Февраль на Кавказе — месяц переменчивый и коварный. Еще неделю назад мороз трещал такой, что деревья в лесу лопались с пушечным грохотом, а нынче с гор потянуло влажным, душистым ветром, небо затянуло серой, низкой пеленой, и заморосил первый, еще робкий, но настойчивый дождь. Снег, что лежал на склонах нетронутым белым покрывалом, начал оседать, темнеть, пропитываться влагой, и повсюду — на дорогах, на плацу, в узких улочках крепости — образовалась липкая, чавкающая под сапогами слякоть, что способна вымотать душу похлеще любого мороза. Воздух, еще недавно сухой и колючий, теперь был напоен запахами мокрой земли, прелой прошлогодней листвы и того неуловимого, тревожно-сладостного аромата, что предвещает скорое пробуждение природы.

Пахло весной. Но до истинного весеннего тепла было еще далеко, а вот дух близкого, неизбежного большого похода уже вовсю заполнял крепость, нарастая с каждым днем вместе с гулом прибывающих батальонов и казачьих сотен. Грозная полнилась этим тревожным, лихорадочным ожиданием; весна на Кавказе несла с собой не мир, а предчувствие большой, кровавой работы, к которой корпус готовился с мрачной деловитостью.

В это самое утро, когда туман, спустившийся с гор, окутал крепость Грозную плотной, влажной пеленой, в ворота ее, гремя колесами и разбрызгивая грязь, втянулась колонна обозных телег. На телегах, укрывшись от дождя рогожами и дырявыми шинелями, сидели люди — молодые, безусые, с испуганными и одновременно любопытными лицами. Это было пополнение. Рекруты, что прибыли из глубинной России, чтобы заменить павших в боях и умерших от болезней. Те, кому предстояло стать пушечным мясом — или, если повезет, солдатами.

Дмитрий встречал их на плацу, стоя под моросящим дождем, в своей неизменной бурой черкеске и высокой каракулевой папахе, что уже успели намокнуть и потемнеть от влаги. Рядом с ним выстроились Гвоздев, Степанов и Звонарев, а чуть поодаль, у стены, курили трубки несколько казаков из сотни Луки, что явились поглазеть на свежее мясо.