— Унтер-офицер Звонарев! — окликнул он, раскуривая трубку. — Тела забрать. Обыскать, собрать бумаги, нательные кресты. Завернуть в их же шинели. Похороним на привале, когда отойдем от этого проклятого места. И выставить усиленные секреты. Если еще раз проспим этих головорезов, лично шкуру спущу!

Дмитрий говорил сухо, отрывисто, и от его тона мороз пробегал по коже. Но где-то в глубине души, куда он сам боялся заглядывать, снова ворочалась глухая, черная тоска. Он посмотрел на скрюченную фигуру солдата, которого уже заворачивали в его собственную, пропитанную кровью шинель. Этот солдат, чье имя он даже не сразу вспомнил, был из пополнения, прибывшего месяц назад. Веселый парень из-под Твери, все просился в застрельщики, мечтал о Георгиевском кресте. Теперь его мечты закончились здесь, в безымянной яме, без отпевания, под чужой кавказской землей.

Дмитрий выпустил струю дыма и перевел тяжелый взгляд на стоявшего неподалеку Тимошу. Парень стоял, судорожно вцепившись в ружье, и не мог отвести взгляда от мертвых тел. Его расширенные от ужаса зрачки бегали, а щеки ввалились, словно у покойника. Капитан подошел к нему и, положив тяжелую руку ему на плечо, сжал так, что тот поморщился от боли.

— Привыкай, сено, — произнес Дмитрий, и в его голосе на мгновение прорезалась отеческая интонация, которую он прятал за цинизмом. — Это война. Здесь каждый день похороны. Сегодня их, завтра — нас. Ты на их место пришел. И чтобы это место не стало твоим, учись быстро. Смотри на стариков, слушай Степанова, и молись своему Богу, если он тебя еще слышит.

Тимоша ничего не ответил. Он только медленно кивнул, чувствуя, как внутри него, вместо прежнего, наивного страха, рождается что-то новое. Что-то тяжелое, темное и одновременно дающее силы. Фанатичная, отчаянная вера в то, что этот рыжий капитан с мертвыми глазами и волчьими клыками знает путь через этот ад. И что только он, Батька Апостол, сможет вывести его отсюда живым.

Сзади, подгоняя отстающих солдат, уже хрипел Степанов. Рота сворачивала бивак. Впереди был долгий день марша, полный ледяной грязи, невыносимого холода и гнетущего, звенящего ожидания новой засады из чеченского леса. И Тимоша, вскинув на плечо тяжелое ружье, покорно поплелся в общем строю, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы снова не увидеть то, от чего его опять вывернет наизнанку. Сегодня он впервые увидел смерть. И еще не знал, что это лишь первый круг того ада, который уготовила ему Кавказская война.

Марш возобновился через час, когда короткий зимний день уже вступал в свои права. Солнце, белесое и равнодушное, висело низко над зазубренными вершинами гор, не давая тепла, а лишь заливая все вокруг мертвенным, молочным светом. Колонна егерей, растянувшаяся по узкой, разбитой дороге, больше походила на вереницу призраков, чем на боевое подразделение.

Тимоша брел в середине строя, механически переставляя ноги. Сапоги, которые ему по приказу капитана сменили в каптерке, были крепче прежних, но все равно не спасали от ледяной жижи, что чавкала под ногами. Каждый шаг давался с трудом. Грязь, смешанная со снегом и глиной, засасывала подошвы, и ему казалось, что сама земля пытается утащить его в свою промозглую, бездонную утробу. Крестик на груди, о который он то и дело тер руку в кармане шинели, казался единственной горячей точкой во всем его окоченевшем теле.

Рядом с ним, тяжело дыша и матерясь сквозь зубы, шагал его ровесник, такой же новобранец, с которым он познакомился еще на этапе. Звали его Егором Гусевым, был он родом из-под Вологды, парень широкий в кости, с простодушным, рябым от оспы лицом и вечно удивленно поднятыми белесыми бровями. В отличие от субтильного, низенького и нервного Тимоши, Егор был сложен, как медведь, и обладал спокойным, флегматичным нравом. Но даже его спокойствие сегодня дало трещину.

— Слышь, Тимох, — прогудел он, наклоняясь к самому уху товарища, чтобы не услышал унтер. — Я, как тех-то… на поляне увидел… с глотками, наружу вывернутыми… у меня ажник поджилки затряслись. Ей-богу. Думал, прямо там и лягу. А ты как? Тебя ж, я видел, вывернуло…

Тимоша судорожно сглотнул. Во рту до сих пор стоял кислый привкус желчи.

— Вывернуло, — коротко ответил он, боясь, что голос снова сорвется. — А потом капитан… Батька Апостол… он мне флягу свою дал. Со спиртом.

Глаза Егора округлились еще больше, отчего его белесые брови чуть не исчезли под фуражной шапкой.

— Сам Батька?! — в его голосе прозвучал священный трепет. — Да ну, брешешь! Этот Волк… он же, говорят, людей живьем режет, а ты говоришь — флягу…

— Не брешу, — огрызнулся Тимоша, и сам удивившись той горячности, с какой он защищал капитана. — Он… он не такой, как о нем бают. Он за нас. Как отец.

Егор недоверчиво хмыкнул, но ничего не ответил. Он еще не видел того, что видел Тимоша — той секундной, спрятанной в глубине зеленых глаз муки, когда Дмитрий смотрел на блюющего новобранца. И потому Егор мог только верить слухам, что рисовали капитана исчадием ада.

Дорога пошла в гору. Лес становился все гуще и мрачнее. Вековые буки, обросшие косматым, седым мхом, стояли сплошной стеной, и их голые, корявые ветви сплетались над головой, создавая подобие мрачного, готического свода. В этой части ущелья было подозрительно тихо. Даже вездесущие кавказские вороны, что обычно кружили над колонной, чуя поживу, исчезли. И эта тишина давила на нервы сильнее, чем недавняя перестрелка.

Капитан Волков-Апостол, ехавший в голове колонны на своей низкорослой, мохноногой кабардинской лошади — такой же, как и он, рыжей, с узкой белой проточиной до самого носа, которая, по суровым горским приметам, не сулила хозяину ничего, кроме скорой пули и беды, — натянул поводья и поднял руку. Колонна замерла. Дмитрий спешился, передал повод денщику и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Степанов! Выслать вперед дозор из трех человек. Без ранцев, налегке. Пусть прощупают вон ту теснину, у поворота. Не нравится мне эта тишина. Как в склепе.

Фельдфебель кивнул и, ткнув пальцем в троих старых, видавших виды егерей, отдал короткий приказ. Те, не выказав ни тени эмоций, скинули ранцы и, взяв ружья наперевес, бесшумно растворились в сером сумраке леса.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять из чеченского леса показалась фигура одного из дозорных. Он бежал, пригибаясь, перебегая от дерева к дереву, и по его побелевшему лицу все поняли — впереди беда.

— Ваше благородие! — запыхавшись, выдохнул он, подбегая к капитану. — Там… за поворотом… наши…

Дмитрий, не дослушав, рванулся вперед, увлекая за собой Степанова и еще нескольких унтеров. Тимоша, повинуясь какому-то безотчетному порыву, сам не зная зачем, сорвался с места и побежал следом за ними, цепляясь ружьем за ветки. Он должен был видеть. Он уже чувствовал, что это зрелище будет хуже утреннего, но не мог остановиться.

За поворотом дорога расширялась, образуя небольшую, утрамбованную ветрами площадку. И там, прямо посреди дороги, в назидание всей колонне, был выставлен шест. Грубо обтесанный, вбитый в мерзлую землю, он чернел на фоне серого неба, как зловещее распятие. А на шесте было распято человеческое тело.

Точнее, то, что от него осталось. Это был русский солдат, судя по обрывкам зеленого мундира, что еще болтались на изуродованном теле. Он был четвертован. Его руки и ноги были отрублены и разбросаны тут же, у подножия шеста, в лужице черной, загустевшей крови. Живот был вспорот от груди до паха, и внутренности, вывалившись наружу, свисали грязно-сизыми, задубевшими на морозе жгутами. Но самое ужасное было лицо. Вернее, то, что от него осталось. Глаза были выколоты, нос отрезан, а вместо рта зияла черная, запекшаяся дыра. Горцы вырезали у него язык.

Тимоша застыл, как вкопанный. Он не мог отвести взгляд от этого кошмара. В ушах зазвенело, а мир перед глазами поплыл, теряя очертания. Он увидел, как из отрубленных пальцев ног, валявшихся в грязи, все еще сочится что-то темное. Он почувствовал запах. Не просто запах крови, а тяжелый, приторный дух выпущенных кишок и начавшегося разложения, что даже мороз не мог остановить.