— Терпи, брат, — сказал он. — Терпи. Боль — она как волна. Сейчас накатила — потом отступит. А ты держись. У тебя дома кто? Жена? Дети?

— Дочка… — прохрипел артиллерист. — Анечка…

— Вот ради нее и терпи. Ради Анечки. Ты нужен ей. Живой.

Артиллерист сглотнул и кивнул, и в его воспаленных глазах блеснули слезы — не от боли, а от благодарности. Дмитрий двинулся дальше. Он прошел мимо казака с рассеченным бедром — тому он просто крепко, по-мужски, пожал руку, и казак ответил таким же крепким пожатием. Прошел мимо гренадера с отрубленной рукой — тому он поправил сползшее одеяло и подложил под голову свернутую шинель. Прошел мимо умирающего егеря — тому он уже ничем не мог помочь, но на мгновение задержался, склонил голову и что-то прошептал — то ли молитву, то ли прощание. И наконец, в дальнем углу лазарета, на куче соломы, укрытый старой, прожженной шинелью, лежал Егор.

Дмитрий остановился. То, что он увидел, заставило его сердце сжаться в тугой, болезненный ком. Егор, всегда бывший крепким, ширококостным парнем, теперь казался собственной тенью. Лицо его, серое и изможденное, заострилось, обтянув скулы, а глаза, еще недавно смотревшие на мир с простодушным, наивным удивлением, глубоко запали и потускнели. Но самое страшное был его рот. Губы, потрескавшиеся и окровавленные, ввалились внутрь, и когда Егор попытался что-то сказать, Дмитрий увидел, что зубов у него больше нет. Ни одного. Цинга, пожиравшая его десны все эти дни, сделала свое черное дело. Десны превратились в сплошную, кровоточащую рану, и даже простое дыхание причиняло парню невыносимую боль.

— Ваше благородие… — прошепелявил Егор, и из его рта потекла розоватая слюна. — Это вы… А я уж думал, не придете…

— Пришел, — глухо ответил Дмитрий, опускаясь рядом на корточки. — Куда ж я денусь.

Капитан взял тряпку, смочил ее водой и бережно, стараясь не причинять боли, отер лоб Егора, его щеки, его искусанные в кровь губы. Потом поправил слипшиеся, мокрые от пота светлые волосы, что прилипли к вискам, убрал их со лба. Егор смотрел на него снизу вверх, и в его потухших глазах стояли слезы.

— Ваше благородие… — прошептал он, и голос его, лишенный зубов, звучал глухо и невнятно. — Я… я теперь урод… У меня зубов нету… Как же я теперь… Как же меня девки любить-то будут?

Дмитрий почувствовал, как у него самого перехватывает горло. Он вспомнил Егора там, у костра, когда тот, еще здоровый и веселый, смеялся над шутками Звонарева. Теперь от того Егора осталась только тень. Но капитан не подал виду. Он сглотнул, взял Егора за руку — горячую, сухую, дрожащую — и, глядя ему прямо в глаза, сказал твердо, веско, с уверенностью, что не допускает сомнений:

— Будут. Еще как будут. Я тебе, Гусев, так скажу. Зубы — не главное. Главное — сердце. А у тебя сердце — во! — Дмитрий ударил себя кулаком в грудь. — Ты вон, без зубов, без сил, а все равно шел. Не сдавался. Не ныл. Ты, брат, настоящий русский солдат. А за такого любая девка пойдет. И не посмотрит, что зубов нету. Потому что зубы — дело наживное. Вставим тебе зубы. В Москве есть такие лекари — такие зубы вставят, лучше прежних. Будешь еще щелкать орехи да улыбаться во весь рот.

Дмитрий говорил, и в его голосе звучала такая непоколебимая, отцовская уверенность, что Егор, сам того не желая, начал верить. Слезы все еще текли по его щекам, но в глазах, еще минуту назад полных отчаяния, зажегся слабый, робкий огонек надежды.

— Правда? — прошептал он. — Вставите?

— Правда, — кивнул Дмитрий. — Даю слово. А теперь — спи. Тебе надо спать. Сон лечит лучше всяких фельдшеров. Даже лучше Готлиба Иваныча.

Он поправил шинель, укрывавшую Егора, и, поднявшись, пошел к выходу. У дверей его нагнал Готлиб Иваныч.

— Господин капитан, — произнес он, понизив голос. — Я должен вам сказать. Этот солдат, Гусев… Боюсь, он не жилец. Цинга зашла слишком далеко. Организм истощен. Если не случится чудо…

— Случится, — оборвал его Дмитрий. — Вы сделайте все, что в ваших силах. А об остальном… об остальном я позабочусь.

И Дмитрий вышел вон, оставив немца в растерянности. Из лазарета командир направился в казарму, где разместили остатки его роты. Здесь воздух был иным — не таким спертым и тяжелым, как в лазарете, но тоже далеко не благоуханным. Пахло мокрой овчиной, ружейным маслом, махоркой и кисловатым запахом, что неизбежно возникает в помещении, где спят и едят семьдесят мужчин, не имеющих возможности мыться неделями. К этому примешивался резкий запах ваксы, которой егеря начищали сапоги.

В казарме было относительно тепло и даже почти уютно — насколько вообще может быть уютно в переполненной солдатской казарме. Люди, измученные переходом и гарнизонной рутиной, отдыхали: кто спал на нарах, завернувшись в шинель, кто сидел у маленькой железной печки и курил, кто чинил амуницию, кто просто лежал, глядя в потолок и думая о своем. Звонарев, как всегда, был в центре внимания. Он сидел на перевернутом ящике из-под пороха и, размахивая руками, травил очередную байку. Вокруг него собралось с десяток солдат, что слушали, разинув рты, и то и дело покатывались со смеху.

— …И вот, значит, стоит этот лев, — говорил Звонарев, выпучив глаза для пущего эффекта, — здоровенный, с гривой — ну чисто наш Михеич после бани! И рычит! А араб этот, что привел его, говорит нашему генералу: «Ваше превосходительство, лев ученый, он все понимает. Только по-французски». А генерал наш, царствие ему небесное, по-французски ни бельмеса! Он льву и так, и эдак — а лев рычит и не слушается. Тогда генерал плюнул, вынул саблю да как гаркнет по-русски: «А ну, скотина, стоять!» И лев — сел. И хвостом завилял. Потому что русский мат даже звери понимают!

Солдаты грохнули хохотом. Смеялись все — даже те, кто, казалось, уже разучился смеяться. Но не Тимоша. Дмитрий заметил его в углу, у самой печки. Тимоша сидел, скрестив ноги, и смотрел в одну точку перед собой. Его лицо, осунувшееся и бледное, было неподвижно, а взгляд, всегда живой и внимательный, теперь замер в пустоте, отрезанный от окружавшего его людского шума. Тимоша не спал уже несколько ночей — это было заметно по темным кругам, что залегли у него под глазами, и по заторможенной пластике движений, какая бывает у людей, доведенных до крайней степени истощения. Дмитрий подошел к нему и, присев рядом на корточки, заглянул в лицо.

— Лебедев, — позвал он негромко.

Тимоша вздрогнул, словно разбуженный, и поднял на капитана глаза. В этих глазах — голубых и ясных, — стояло что-то, от чего у Дмитрия похолодело внутри. Так смотрит человек, что прошел через ад и еще не до конца осознал, что вернулся.

— Я их вижу, — сказал Тимоша тихо, почти шепотом. — Каждую ночь. Они приходят. Тот горец, из секрета… что с кинжалом на меня… и тот, что я штыком… и тот… — его голос дрогнул, — тот, которого я… много раз… в живот…

Он замолчал и опустил голову, глядя на свои руки. Руки, что были по локоть в крови. Теперь они были чисто вымыты, но Тимоше, видно, все еще казалось, что под ногтями осталась запекшаяся корка.

— А еще Егор, — добавил Тимоша еле слышно. — Ему худо. Очень худо. Я его видел сегодня. У него зубов больше нет. Он умирает, да?

Дмитрий не ответил сразу. Он знал: ложь сейчас была бы хуже всего. Тимоша не ребенок, что поверит сказке. Он уже видел слишком много, чтобы верить.

— Ему худо, — сказал Дмитрий наконец. — Но он не умирает. Он борется. И ты должен бороться. Слышишь, Лебедев? Ты должен.

— Я не могу спать, — прошептал Тимоша. — Я закрываю глаза — и вижу их. Они смотрят на меня. Все. Они молчат. Но смотрят. И я… я не знаю, что делать.

Дмитрий, помолчав, достал из-за пояса трубку и кисет. Набил табаком, раскурил и протянул Тимоше.

— На, затянись. И слушай. То, что ты видишь их — это нормально. Это значит, что ты еще жив. Что душа твоя еще не зачерствела. Когда совсем зачерствеет — ты перестанешь их видеть. И вот тогда — бойся. А пока — живи. Дыши. И помни: ты здесь не один. У тебя есть товарищи. Есть командир. Есть долг. И пока ты держишься за них — ты не пропадешь. Понял?