Тимоша взял трубку, затянулся, закашлялся. Но в его глазах, устремленных на капитана, что-то дрогнуло. Дмитрий поднялся и, обведя взглядом казарму, произнес громко, так, чтобы слышали все:

— Рота! Слушай мою команду!

Егеря, что сидели и лежали на нарах, встрепенулись, подтянулись. Даже те, кто спал, проснулись и сели, протирая глаза.

— Я получил депешу от его высокопревосходительства генерала Ермолова, — продолжал Дмитрий, и его голос, хриплый и низкий, разносился под сводами казармы. — В этой депеше выражена благодарность вам всем — за мужество, за стойкость, за то, что вы дошли и выполнили приказ. А также я поставлен в известность, что мне присвоен чин майора и что я представлен к ордену Святой Анны.

По казарме пронесся гул — сперва удивленный, потом радостный. Солдаты переглядывались, хлопали друг друга по плечам. Звонарев, вскочив со своего ящика, гаркнул:

— Ура новоиспеченному майору! Ура Батьке Апостолу!

— Ура! Ура! Ура! — подхватили солдаты, и этот троекратный крик, вырвавшийся из семидесяти глоток, прокатился по крепости, отразился от каменных стен и улетел в холодное зимнее небо.

Дмитрий поднял руку, призывая к тишине, и, когда гул утих, добавил:

— Но это еще не все. Через две недели мы выступаем к аулу Автуры. Там, по сведениям лазутчиков, собираются силы немирных. Наша задача — полное искоренение врага. Так что отдыхайте, набирайтесь сил. Залечивайте раны. Чистите казенное оружие. И молитесь. Потому что Автуры — место скверное. И легкой прогулки я вам не обещаю.

Капитан замолчал, обвел глазами строй — этих измученных, израненных, но не сломленных людей, что смотрели на него с надеждой и верой, — и вдруг улыбнулся. Широкой, открытой, почти счастливой улыбкой.

— Но это будет через две недели. А сегодня, — он выдержал паузу, — сегодня у нас праздник. Разрешаю выдать двойную порцию водки. За мой счет.

И казарма мгновенно, до самого дощатого потолка, сокрушительно взорвалась таким неистовым, утробным ревом восторга и звенящим раскатистым свистом, что тяжелые бревенчатые стены, казалось, мелко задрожали в ответ. Гул этой солдатской лавы докатился до самых дальних крепостных валов, и часовые на стенах крепости, услышав его, переглянулись. Они хмуро зыркнули друг на друга из-под кожаных козырьков своих высоких киверов, но тут же расплылись в улыбках и покачали головами: «Ну, егеря… ну, Апостоловы… те еще черти».

—

Когда Дмитрий вышел из казармы, оставив за спиной гомон и радостный гвалт своих егерей, уже смеркалось. Короткий зимний день угасал, и небо над крепостью окрасилось в нежно-фиолетовые тона. Мороз к вечеру окреп, и снег под сапогами звонко хрустел. Дмитрий остановился на ступенях, поправил папаху, запахнул бурку и, достав трубку, закурил. Ему хотелось побыть одному — хотя бы несколько минут, чтобы переварить все, что случилось за этот бесконечно длинный день.

Но одиночество его продлилось недолго. Со стороны обозных телег, где расположилась Глафира со своим немудреным скарбом, доносился смех — звонкий, заливистый, совершенно не вязавшийся с суровой обстановкой военной крепости. Дмитрий прислушался и улыбнулся помимо воли. Этот смех принадлежал Айшат. Несмотря на пережитое, она смеялась. И от этого звука на душе у Дмитрия становилось теплее. Он зашагал в сторону телег.

У костра, разложенного прямо на утоптанном снегу, собралась небольшая компания. Глафира, восседавшая на перевернутом бочонке, чистила картошку, ссыпая очистки в жестяное ведро, и что-то ворчала себе под нос — но ворчание это было скорее для порядка, без настоящей злобы. Рядом с ней, на куче соломы, закутанная в тулупчик и укрытая буркой, сидела Айшат. В руках у нее была тряпичная кукла — грубо сшитая, с пуговицами вместо глаз и паклей вместо волос, но девочка прижимала ее к груди с такой нежностью, словно это была самая дорогая игрушка на свете. Эту куклу ей смастерила Глафира, и с тех пор Айшат не расставалась с ней.

Перед девочкой, уперев руки в бока, стоял Григорий Гречишкин. Его черкеска, расшитая серебром, поблескивала в свете костра, а лихо закрученные усы топорщились так, словно он только что сошел с парадного портрета. Он изображал какого-то неведомого зверя — то ли медведя, то ли горного барса, — рычал, вращал глазами и размахивал руками, чем приводил Айшат в полный восторг. Девочка хохотала, прикрывая рот ладошкой, и в ее темных глазах, еще недавно полных ужаса, теперь плясали искры веселья.

— А вот так! — рычал Григорий, делая страшное лицо. — А вот так ходит горный барс! Он крадется, крадется — а потом — прыг! И цап-царап!

Он изобразил прыжок и, приземлившись на четвереньки, пополз к Айшат. Девочка с визгом отшатнулась, но тут же засмеялась еще громче, потому что Григорий, не рассчитав, запутался в полах собственной черкески и растянулся на снегу.

— Эх, Гришка! — донеслось от костра. Лука Тимофеевич, сидевший на бревне с неизменной носогрейкой в зубах, покачал головой. — Ядрен батон, ну что ж ты за казак такой? Барса изобразить не можешь! Барс — он грациозный, он не путается в собственной черкеске!

— Так я ж не барс, батя, я — казак! — отозвался Григорий, поднимаясь и отряхивая снег с колен. — Казаку грация ни к чему. Казаку — шашка да конь. А барсы эти пусть по горам скачут.

— И то верно, — хмыкнул Лука и, заметив подходящего Дмитрия, махнул рукой. — А, Волк! Иди к нам! Глянь, как твоя дочка веселится!

Дмитрий подошел, и Айшат, увидев его, тотчас перестала смеяться и уставилась на него своими огромными, темными глазами. В ее взгляде не было страха — только спокойное, изучающее любопытство. Она еще не до конца доверяла ему — но уже не боялась.

— Здравствуй, Айшат, — сказал Дмитрий по-чеченски и, присев на корточки, оказался с ней лицом к лицу. — Я смотрю, тебе весело.

— Этот казак — смешной, — ответила девочка, кивнув на Григория. — Он говорит, что он — барс. Но он не барс. Он — медведь. Неуклюжий.

Григорий, услышав перевод от Луки, расхохотался:

— Медведь! А ведь верно подметила, шельма! Батя, слыхал? Я теперь — медведь!

— Медведь и есть, — согласился Лука. — Только усы у тебя не медвежьи. Медведи усов не носят.

— Зато у них шерсть! — не сдавался Григорий. — Вот отращу бороду — и буду вылитый медведь!

Айшат, слушая их перепалку, снова засмеялась. Дмитрий, глядя на нее, мягко улыбался. Ему было хорошо. Просто хорошо — без причины, без повода, без оглядки на завтрашний день. Здесь, у этого костра, среди этих людей, он чувствовал себя почти дома.

— Ну что, Волк, — Лука подвинулся, освобождая место на бревне, — садись, рассказывай. Что там у коменданта-то еще было? Когда выступаем?

Дмитрий сел, вытянул ноги к огню и затянулся трубкой:

— Через две недели. Автуры.

— Автуры? — Лука присвистнул. — Добре… Это ж, почитай, самое осиное гнездо в Малой Чечне. А тебя одного посылают?

— С ротой и с казачьей сотней в придачу, — ответил Дмитрий. — Твоей, кстати. Берендеев уже распорядился. Так что мы с тобой, Тимофеич, опять вместе.

— Ну, вместе — оно и лучше, — кивнул казак. — Вместе-то мы сила. А что Ермолов? Как он вообще? Сказывают, он нынче лютует. После прошлогоднего бунта в Кабарде — никому не верит.

— Лютует, — подтвердил Дмитрий. — Но нас, похоже, оценил. Представление к ордену — это не шутка. Значит, мы ему зачем-то нужны.

— Нужны, нужны, — хмыкнул Лука. — Мы, Волк, всем нужны. Пока воюем.

Они помолчали, глядя в огонь. Потрескивали дрова, рассыпая снопы искр в темное небо. Где-то в крепости перекликались часовые. Глафира, закончив с картошкой, поднялась и, ворча, понесла ведро к походной кухне. Григорий, усевшись рядом с Айшат, что-то рисовал ей на снегу прутиком — должно быть, лошадь или собаку.

— А что с девчонкой-то решил? — спросил вдруг Лука, понизив голос. — Берендеев про нее знает?

— Знает, — кивнул Дмитрий. — Я доложил. Он, конечно, поворчал — мол, не положено, не по уставу. Но я сказал, что она — мой трофей. И что я за нее отвечаю.