— Пусть сидят, — пробормотала маркитантка. — Может, оно и к лучшему. Может, эта девчонка ему душу-то и спасет.
—
Ночь на высоком берегу Сунжи прошла без происшествий. То ли горцы, потеряв предводителя, утратили боевой пыл, то ли само небо, уставшее от крови, даровало людям короткую передышку — но до самого рассвета над лагерем стояла тишина, нарушаемая лишь храпом спящих солдат да треском костров, что поддерживали часовые. Даже ветер, неизменный спутник зимних ночей в предгорьях, утих, и снег, укрывший землю ровным белым саваном, лежал неподвижно и торжественно, словно в храме.
Дмитрий почти не спал. Он сидел у догорающего костра, закутавшись в бурку, и смотрел в огонь. Рядом с ним, свернувшись калачиком, укрытая двумя тулупами, спала Айшат. Девочка, измученная пережитым, забылась тяжелым сном без сновидений, и ее лицо, худое и смуглое, было спокойно, как у мраморного изваяния. Она больше не вздрагивала, не всхлипывала — только иногда ее губы шевелились, словно она говорила с кем-то во сне. Дмитрий смотрел на нее и думал. Думал о том, как странно переплелись их судьбы. Он, русский офицер, каратель, человек, чьи руки по локоть в крови, — и она, чеченская сирота, чью мать убили его же соотечественники. Казалось бы, между ними не могло быть ничего общего. Но сейчас, в эту тихую ночь, они сидели рядом, как отец и дочь, и это казалось самым естественным, самым правильным из всего, что с ним происходило за последние дни.
Дмитрий вспомнил, как едва оказавшись на Кавказе, спросил у своего капитана: «Как вы отличаете мирных от немирных? Как понять, кто враг, а кто нет?» Старый капитан, чье лицо было изрезано страшными шрамами, а голубые глаза выцвели от солнца и порохового дыма, долго молчал, а потом ответил: «Никак, парень. Никак не отличишь. Пока они не выстрелят тебе в спину или не пригласят в дом. И то, и другое бывает с одинаковой вероятностью. Так что живи, как на войне. И молись, чтобы Бог разобрался за тебя».
Тогда Дмитрий не понял этих слов. Теперь — понимал. Он больше не пытался отличить — просто делал то, что должен. И старался сохранить в себе то человеческое, что еще оставалось. Айшат пошевелилась во сне, что-то пробормотала на своем языке и прижалась щекой к его бурке. Дмитрий поправил сползавший тулуп, укрывая ее получше, и вдруг поймал себя на том, что улыбается — не волчьей своей ухмылкой, не кривым, циничным оскалом, а мягкой, почти нежной улыбкой, какой он не улыбался уже много лет.
«Господи, — подумал Дмитрий, — если ты есть, если ты видишь все это… прости меня. И ее прости. И всех нас».
Рассвет застал его в полудреме. Он открыл глаза, когда первые лучи солнца, пробившись сквозь утренний туман, упали на лагерь, окрашивая снег в розоватые тона. Вокруг уже просыпались люди: солдаты, ежась от холода, разбирали оружие, разводили костры, подгоняли амуницию. Пахло дымом, мокрой овчиной и вареной кониной — Михеич уже колдовал над своим котлом, ворча на обозных, что принесли мало дров. Айшат проснулась почти одновременно с ним. Она села, протирая глаза, и, увидев Дмитрия, не испугалась, не отшатнулась, а лишь молча посмотрела на него своими темными, уже не такими затравленными глазами.
— Ты не ушел, — сказала девочка по-чеченски.
— Не ушел, — ответил капитан на том же языке. — Я же обещал.
Она кивнула и, помолчав, добавила:
— Ты странный русский. Другие русские не такие.
— Какие же?
— Они… — чеченка замялась, подбирая слова. — Они не смотрят в глаза. Они либо кричат, либо смеются. А ты смотришь. И молчишь.
Дмитрий усмехнулся в рыжие усы. «Смотрю и молчу» — так, наверное, можно было описать всю его жизнь на Кавказе.
— Пойдем, — сказал он, поднимаясь. — Глафира, наверное, уже ищет тебя. И покормит.
Айшат тоже встала и, чуть поколебавшись, взяла его за руку. Ее маленькая, холодная ладошка доверчиво легла в его широкую, мозолистую ладонь, и от этого простого, детского жеста у Дмитрия вдруг перехватило дыхание. Он не помнил, когда в последний раз кто-то держал его за руку так бережно. Наверное, еще в детстве, когда матушка водила его по аллеям псковского имения…
Дмитрий отогнал непрошеные воспоминания и повел девочку к обозной телеге. Утро в лагере шло своим чередом. Солдаты завтракали, чистили оружие, перевязывали раны. Раненых, что не могли идти сами, грузили на повозки. Покойников — тех, кого не успели похоронить вчера, — заворачивали в шинели и бурки, чтобы предать земле на следующем привале. Отец Никодим, с утра уже успевший приложиться к фляге, но державшийся прямо, обходил лагерь, окропляя святой водой и живых, и мертвых, и бормотал молитвы, в которых просьбы о спасении душ мешались с икотой и причитаниями о собственных грехах. Лука Тимофеевич, выспавшийся и свежий, стоял у костра со своими казаками и обсуждал дальнейший маршрут. Увидев Дмитрия, он махнул рукой и, когда тот подошел, хлопнул его по плечу.
— Ну что, Волк, оклемался? А то я уж думал, ты после вчерашнего сам не свой будешь. А ты — ничего, держишься. Да еще и с дитем нянчишься, — он кивнул на Айшат, что теперь сидела у телеги Глафиры и жевала кусок чурека.
— Нянчусь, — хмыкнул Дмитрий. — Сам не знаю, как так вышло.
— А я знаю, — серьезно сказал Лука. — Ты, Волк, может, и не апостол, но отец из тебя вышел бы добрый. Жаль, что своих детей у тебя нет.
Дмитрий промолчал. Что тут было говорить? Своих детей у него и вправду не было. Та жизнь, в которой могли быть дети, — жизнь с балами, гусарами, дуэлями — кончилась три года назад, и кончилась навсегда. А та, что была теперь, детей не предполагала. Она предполагала только смерть.
— Ладно, Тимофеич, — сказал Дмитрий, меняя тему. — Давай о деле. До Грозной осталось верст пятнадцать. Ежели выйдем сейчас, к вечеру будем на месте. Но на этом участке, говорят, пошаливают абреки. Так что идем в полной боевой готовности.
— Добре, — кивнул Лука. — Я своих вышлю вперед, пусть прощупают дорогу. И фланги прикроем. Не впервой.
Колонна выступила через час. Проводник Хасан, попрощавшись, ушел обратно в горы — его служба была окончена. Дальше дорога была известна: до Грозной вел наезженный тракт, по которому то и дело ходили обозы и курьерские тройки. Здесь уже не нужно было прорубаться сквозь заросли и переходить реки вброд — здесь была империя. Но расслабляться все равно не стоило: горцы, даже вытесненные в глухие ущелья, нет-нет да и устраивали налеты на коммуникации. В голове колонны, как всегда, ехал Дмитрий. Его рыжая кабардинка, отдохнувшая за ночь, шла бодро, и капитан, покачиваясь в седле, курил трубку и размышлял.
Размышлял об Айшат. О том, что будет с ней, когда они доберутся до Грозной. О том, кто возьмет на себя заботу о ней. О том, сможет ли она когда-нибудь простить — если не ему, то хотя бы миру — то, что с ней сделали. И еще он думал о том, что сказал Лука: «Отец из тебя вышел бы добрый».
Дмитрий усмехнулся про себя. Отец. Он, Волков-Апостол, — отец. Смешно. Отец для сотни измученных солдат — это да. Отец для случайно найденной в развалинах девочки — это, пожалуй, тоже. Но настоящий отец — с женой, с домом, с детьми, что бегут навстречу, когда он возвращается со службы, — это было не про него. Это было из какой-то другой, не случившейся жизни.
Дорога меж тем становилась все более оживленной. То и дело навстречу попадались обозы с провиантом, курьерские тройки, небольшие отряды пехоты, что шли к перевалам. Солдаты, завидев егерей, приветствовали их криками, махали шапками. Чувствовалось приближение большого гарнизона — со всеми его запахами, звуками и суетой. И вот, наконец, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая снежные вершины в золотисто-розовые тона, из-за поворота показались стены крепости Грозная. Высокие, сложенные из дикого камня, с бойницами и сторожевыми башнями по углам, они выглядели внушительно и сурово. Над воротами развевалось полотнище русского военного флага, а на стенах и земляных валах виднелись фигуры часовых в шинелях и киверах.
Колонна прибавила шагу. Люди, измученные долгим переходом, предвкушали отдых, горячую пищу, крышу над головой. Даже раненые на повозках, казалось, повеселели, предчувствуя скорое избавление от тряски и холода. Дмитрий, въехав в ворота крепости, спешился и, передав рыжую кабардинку Юсуфу, направился к комендантскому дому. Ему предстояло отрапортовать о прибытии, сдать отчеты, получить дальнейшие распоряжения. Все это было рутиной, неизбежной и скучной, но необходимой.
