— Сила милиции — в её связи с народом! — обрадовался Видлен.

— Да, — подхватил Драперович, — и эта связь будет многосторонней. Кого-то поимеют вышестоящие органы за превышение власти.

— Начнут с вас, — строго ткнул пальцем в китель сержанта Костя.

Видлен же выскочил радостным щенком из камеры и принялся без меры изливать свой восторг освобождения, обнимая всех под руку попавшихся. На последок даже успел ткнуться в китель милиционера и поблагодарить за службу.

На улице их ждала толпа сочувствующих. Новость, что новая партия идёт брать отделение милиции, облетела посёлок вмиг. Когда Тарабаркин с Видле-ном вышли на крыльцо, народ радостно зашумел. Пахома с Цитатником подняли на руки и понесли на площадь, где водрузили на трибуну в ожидании откровений. Пахом коротко матюгнулся, сгорбился и спешно слез вниз, где тут же затерялся среди своих корешей. Видлен же с горящими глазами припал к трибуне и начал вещать.

— Нас не сломить! Нас не купить! — толпа колыхнулась, выдавая одобрение говорившему. — Грядёт новый мир, новые порядки!

— О, опять вас понесло, — обратился Шансин к Тарабаркину. — Вы что, по одной бумажке выступаете?

— Нет, у нас разные платформы, — заверил его Санька.

— Они только примыкают друг к другу. Можно сказать, остановок не будет, одно переходит в другое, а результат всё равно будет один. — Недоверие не покидало Костю.

— Мне хочется, товарищи, вспомнить замечательные слова наших пламенных революционеров, — Видлен оседлал своего конька и, по всей видимости, не собирался с него слезать. — В первую очередь товарища Мартина Лациса, верного соратника и правой руки Феликса Эдмундовича Дзержинского.

— Вот и Эдмундовича вспомнили, — передёрнулся Шансин, делая ударение на «о».

— Товарищ Лацис говорил, — не унимался Цитатник, — «Для нас нет и не может быть старых устоев морали и “гуманности”… Наша мораль новая, наша гуманность абсолютная… Нам всё разрешено… Только полная смерть старого мира избавит нас от возрождения старых шакалов, с которыми мы миндальничаем и никак не можем кончить раз и навсегда».

— Правильно! — закричали в толпе.

— Надоели эти кровопийцы!

— Бандиты присосались к власти! Долой олигархов!

— Верно! — ещё больше воодушевился Видлен. — Я также хочу вспомнить слова нашего Ильича, когда он беседовал с буржуйским журналистом. Он говорил, что видит единственное решение в том, чтобы угроза массового террора способствовала распространению ужаса и вынудила их, то есть буржуазию и высшие классы, бежать.

— Гнать их в три шеи!

— К стенке паршивых гнид!

— Сейчас в самое время вспомнить Сталина, — Шансин совсем сник.

— Сталина на них нет! — словно кто-то услышал слова Кости, но на трибуну уже выскочил Тарабаркин. Он вытаращил глаза, дёрнул себя за бородку, отодвинув Цитатника, и стал зажигать народ:

— Наши товарищи пострадали от нынешнего режима, их заточили в темницу, но они себя показали достойными людьми. Мы можем ими гордиться.

Толпа разразилась аплодисментами. Цитатник, выглядывая из-за спины Тарабаркина, складывал руки в условном рукопожатии, а окружающие Пахома дружески толкали его под бока. Но Санька решил на этом не останавливаться.

— Наш народ прошёл славный путь свершений, гениальных достижений, но нас всех обманули, всё отняли. А теперь, спрашивается, кто это сделал, и ответ очевиден, ведь все руководители — это бывшие коммунистические и комсомольские функционеры. Даже наши обожравшиеся олигархи — многие из комсомольцев, об этом надо помнить, чтобы при создании новой партии, новой идеологии взять только лучшее, а вредное решительно ампутировать, как болезненный, негодный орган.

— Давайте всем мироедам яйца отрежем! — предложил конопатый здоровяк в шубе, стоявший в первом ряду.

— Можно, конечно, и отрезать, но как бы не ошибиться, — по-ленински сощурившись, посмотрел на него Тарабаркин.

— Ничего страшного, зовите меня, я, знаете, скольких бычков охолостил, а про свиней вообще молчу.

— Верно заметил товарищ, нам нужны решительные меры, но продуманные, как бы своих не порезать, не говоря уже про невинных.

— Потом разберёмся, — загоготал здоровяк.

— Тогда будет поздно, — остановил его Тарабаркин. — Я ещё раз вам говорю, нам не стоит повторять ошибки прошлой власти. Нам нужны новые пути, новые подходы. Поэтому я предлагаю всем вступать в ряды нашей партии свободных людей, партии «Распиндяи России». Отрицание их порядков, бесцензурное общение, вольность во взглядах приведёт нас к правильным поступкам и позволит скинуть ярмо захребетников.

Нам навязывают свои бредовые конструкции, накладывают их, впечатывают в живой народ через газеты, телевидение, радио. А потом по прошествии времени они будут сидеть на диванах с девицами, смотреть, как на улице хлещет кровища, и вновь будут рассуждать о том, что их мысль была верна, идея превосходна, кровожадный вождь был душкой, а вот быдло народ не понял их, не принял благих намерений, потому что не по плечу ему такая дармовая благость. Наши политики живут призрачными идеями, не понимая, что ими правят призраки, не осознавая, что призрак есть искушение, есть зло! И это зло тянет нас всех в бездну, зло, обряженное в цветастые одежды псевдоправды, то есть лжи, заманчиво гремит колокольцами, проникает в нас, отравляет души, утаскивая в бездну.

Тарабаркин говорил ещё с полчаса и всё об одном и том же, пока Пахом и сотоварищи не спросили его, куда сдавать партийные взносы, гремя солидными авоськами с вермутом и водкой. Решили пока собраться на квартире председателя партии Драперовича Владимира Ильича.

Жизнь многогранна в своих действиях, протекающих плотным потоком в коротком промежутке времени, но нам трудно воспринимать всё в целостной картине, и лишь через некоторое время мы узнаём о событиях, произошедших совсем рядом с вами. Так и в этот раз, в этой временной точке, в милицию приехал майор, начальник отделения, с местным бандитом Васькой Чирквякиным, главой партии «Наш дом Алтай». Они выслушали сбивчивый рассказ сержанта Горемыки, после чего Василий подвёл черту, обращаясь к майору:

— Ты понял? Когда они возьмут власть, они не только выкинут нас на помойку, но ещё и поимеют, — Чирквякин нервничал, скалился, сжимая кулаки.

— Как так? — не понял начальник отделения.

— В извращённой форме, — пояснил бандит, кандидат в депутаты. — Поэтому бери всех своих охламонов да отлавливай этих идиотов.

— А может что-нибудь посущественней?

— Да, ты прав, сами разберёмся, — Чирквякин потянул за погон начальника, зло выплёвывая ему в лицо слова со слюной, — не спите, потом по полной спрошу. Будешь уродом на вокзале в банку стучать, копейки собирать. Понял?!

Сей час, сей, сей, засевай этот час, воскуряй смоляные палочки событий, относящих лёгкий дымок наших душ в другие миры, где этот дым сложится в чудодейственные костры неведомых праздников и непонятных богов… дымок, отдающий новыми запахами и красками… а какие могут быть краски в других мирах, а может быть, там не столько краски, сколько наше видение расширяется, или сужается, смешиваясь в неведомые спектры, и тогда мир становится другим… а может, краски остаются, но наше нутро начинает их воспринимать совершенно поиному, сносит чуткий ветер все цвета в сторону запахов, и вот они не только блистают, но и чудотворно пахнут, исцеляя наше существо, а иные… отравляют, рождают ужасы, монстров из наших снов, которые наутро становятся тварными…

Пока Тарабаркин и сотоварищи готовили как минимум районную революцию, Георгий Илларионович лежал среди подушек, ощущая забытую ба-тонную твёрдость между ногами, а у себя под боком мягкую тёплую необъятность женского тела вдовушки, говорливой и жадной до ласк. Она трепетно лечила полковника бодрящими травами, прикладывала к груди больного тряпицы, пропитанные ароматными возбуждающими составами, а потом старательно разогревала собственным телом. Её напористая пульсирующая жадность обволокла полковника, а чарующий мягкий голос уводил за молочную завесу забвения. Илларионович погрузился в такие райские кущи, что потерял себя, а про простуду, эту драную уличную кошку, окончательно забыл.