— Не стоит, — настройщик прижал свой опус к груди, — не беспокойтесь попусту, я лучше пойду, может…

— В следующий раз, без сомнения, тогда мы готовы будем вас принять и выслушать, — Санька поотчески приобнял его, потихоньку подтолкнул к двери, — только помните, мы всегда где-то рядом, мы придём к вам, когда вы уже устанете о нас думать. Так и скажите вашему хозяину, мы не устоим ни перед чем, всё возьмём, а с него натурой, как и с вас.

— Может не надо? — взмолился пришедший.

— К сожалению, это уже не вам решать, вы как только переступили порог этого жилища, запустили механизм мирового масштаба, теперь с вас спросится, ждите, — строгим голосом наставлял его Тарабаркин.

Тот заскулил и, торопливо спустившись с лестницы, выбежал на улицу. Не успели члены партии обсудить пришествие представителя конкурентов, как в комнату ввалился мужик и заявил, что Видлена с Пахомом взяли менты за неразрешённую агитацию.

— Вот и настал их час расплаты! — пропел Санька резвым утренним петухом. — Вперёд, мои верные соратники, не оставим в беде наших товарищей! Шансин, не забудь портфель с документами, а вы, — он обратился к мелкому белобрысому мужичку в стёганом пальто, — бегите к юристу, скажите, чтобы позвонил в отделение и доходчиво объяснил им, что они зря с нами связались.

Когда они вышли на улицу, то увидели как рабочие растягивали плакат, на котором яркой краской было написано: «Торговая фирма “Долголёт-100”, уникальные разработки фармацевтических препаратов для продления жизни. Гарантия сто процентов. Если после приёма наших препаратов вы проживёте меньше ста лет, фирма вернёт деньги».

Тарабаркин остановился и с восхищением произнёс:

— Смотрите, какие идеи плещутся в мозгах нашего народа, ведь никому не придёт в голову давать такие гарантии, а наши могут, без зазрения и стыда. Как только возьмём власть в свои руки, этих охламонов надо пристроить к чему-нибудь полезному.

— Если сейчас рядом с нами был бы Цитатник, то он предложил бы их на лесоповал, — заметил Костя.

— Нам не нужен радикализм, надо поступать конструктивно, творческую силу народа в каменные берега общей партийной линии, — твёрдо выдал Тарабаркин и двинулся в сторону милиции. За ним потянулись вновь принятые партийцы, с помятыми лицами истинных эпигонов вождя.

— Господи, ну почему все вожди так похожи друг на друга? — вздохнул Шансин и побрёл за всеми.

Сержант Иннокентий Горемыко, в просторечии Кеша, был романтичным человеком, склонным к воздушным мечтаниям, особенно когда перед ним была еда. В это утро, сменив дежурного по отделению, он отправился принять второй завтрак. Мероприятие необычной важности в размеренной жизни молодого милиционера с широкими щеками, небольшим животиком, круглым лицом с чудным носом картофелиной. Преддверие второго завтрака было самым щемящим временем дня, от него веяло чужим аристократизмом, размытым видениями некой потусторонней жизни с другого континента в ином обществе. Кеша смутно подозревал, что далёкое общество должно быть высшим, на этом его фантазия начинала буксовать, пытаясь опереться на обрывки зарубежных фильмов. Однако большее удовольствие он получал от второго завтрака только за небольшим столиком в конце узкого коридорчика перед решётками двух камер предварительного заключения. Тогда он мнил себя настоящим американским шерифом, поглощающим немереные тонны сосисок и пива, чувствуя спиной жадные взгляды временно задержанных, обостряющие собственное величие и аппетит. К сожалению, в последнее время таковые посетители были крайне редки, а без их вздохов, иногда комментариев, Иннокентию кусок не лез в горло — не второй завтрак, а жалкая сухомятка на привокзальном перроне.

В это утро, увидев в дежурном журнале, что ночью к ним поступили два субъекта, Горемыко возликовал. Шкала настроения прыгнула высоко вверх. Он с блаженством достал тонкие ломтики холодного мяса, зелень, несколько кусков сыра, банку со специями, майонез с кетчупом, а также приличных размеров батон, разложил всё это на столе и принялся собирать заветный бутерброд по имени Кинг. Потом из сумки вытащил затёртый, но надёжный термос с зерновым кофе и пошёл к заветному месту, где второй завтрак приобретёт крепкий жизненный смысл. За решёткой на двух скамьях лежали скрюченные фигуры неизвестных. Когда он шумно стал выставлять на стол свою снедь, задержанные зашевелились, поднялись. Одного Кеша сразу узнал, это был завсегдатай их заведения, скандалист, шумный алкоголик Пахом из посёлка Манькин-Аил, другой незнакомый — аккуратненький старичок. Пахом глянул мутным глазом на Кешу, бросил своё обычное «мироед пожаловал» и вновь завалился спать. А старичок подошёл к прутьям, поправил воротничок рубашки, кашлянул и представился:

— Видлен Афанасьевич, будущий министр печати, а ныне активный помощник баллотирующегося в депутаты товарища Драперовича.

Горемыко ошалело посмотрел на старичка, подумав, что давно к ним чокнутые не поступали, отодвинул стул и сел спиной к прутьям камеры.

— Вы, товарищ милиционер, зря меня игнорируете. Помните, внимание наших стражей — залог успеха общества, — Цитатник сглотнул слюну, увидев громадный бутерброд, а уж когда Кеша открыл термос с кофе, у Видлена замутилось в голове и его словесный ветер вырвался на просторы.

— Вы, наверное, забыли главный лозунг нашей милиции, которая нас бережёт, а именно: чутко относиться к жалобам и заявлениям трудящихся!

— Вот гнида, — беззлобно проговорил Кеша, поглядывая на вытекающий из бутерброда майонез.

— Участковый уполномоченный! Постоянно опирайся в своей работе на помощь общественности! — не унимался старик.

Горемыко поёжился, с сожалением положил булку на стол, налил кофе, это ещё больше возбудило задержанного.

— Отличник — опора начальника в решении служебно-оперативных задач! — голосом диктора уже вещал Видлен, но Горемыко так легко было не сломать, он даже не повёл ухом, а твёрдой рукой направил верхушку бутерброда в рот.

Тогда Цитатник решил обратиться к классическим лозунгам братского Китая — как известно, люди, проживающие на данной территории, знали толк в еде, её приготовлении, а также в утилизации:

— Помни, товарищ! Твой желудок — это небольшая фабрика по производству натурального удобрения!

После таких слов рука милиционера застыла с поднятой едой, он медленно повернулся, пытаясь вникнуть в смысл выброшенного лозунга. В Кешу забралось сомнение, а не издевается ли над ним этот сухой стручок?

— Нет на свете краше птицы, чем свиная колбаса! — Старик уже выдавал лозунги в стиле рэпа.

«Как же мне его заткнуть?» — уныло повисло кривым вопросом в организме Горемыко.

— Работник милиции! Зорко охраняй народное достояние, это твой свинячий… э-э-э… священный долг! — Цитатник стал выдыхаться, сбиваться, что вселило надежду в милиционера, но Видлен просто так не сдавался. — Уголовный розыск — передний край преступности… э-э-э… борьбы с преступностью!

В это время бушующей стихией в отделение влетел Санька Тарабаркин и сотоварищи. Он не останавливаясь, стремительно ворвался в коридор, где Горемыко пытался откусить кусок вожделенного яства.

— Как я вижу, на лицо грубейшее нарушение Конституции! — заявил подошедший к милиционеру Тарабаркин, указав пальцем на термос. — Вы хоть осознаёте меру ответственности происшедшего?

Но Горемыко не мог оторвать взгляда от злосчастного бутерброда, его переклинило. Кеша лишь вздёргивал брови, словно пытался спугнуть это незапланированное нашествие говорунов, но всё было тщетно, Саньку уже несло.

— Вы хоть обратили внимание, что взяли не вора, не бродягу, а ветерана коммунистических маёвок, демонстраций, не говоря уже о субботниках. Я могу это рассматривать только как вопиющее попирание свободы слова. Хочу вас предупредить, что после выборов, которые я без сомнения выиграю, я как представитель новой партии, распущу к чёртовой матери всю вашу милицию. Вас выметут грязным веником на улицу! — Тарабаркин уже навис над милиционером, вырвал у него бутерброд и грозно потребовал: — Ключи!