Как-то поняв, о чем я думаю, Родион налил в свой стаканчик с кофе немного содержимого из серебристой фляжки, жестом предложил и, когда я кивнул, долил и мне, тем самым в разы улучшая вкус кофейной бурды из автомата, после чего спокойно произнес, протягивая мне стаканчик:

— За тот наезд насчет места парковки извини. Я был неправ.

— Да проехали. Я ведь тоже подрезал, можно сказать.

— Я был неправ, — повторил он и этим окончательно подкупил меня.

В свое время я намеренно оборвал контакты с несколькими прежде близкими друзьями и коллегами. И как раз по этой причине — они тупо не умели признавать свою неправоту. Не умели извиняться за собственные косяки, не умели признавать собственные ошибки и не умели быть благодарными.

Не остановившись на извинении, Родион, отпив кофе, снова заговорил, крутя в блестящих от масла пальцах беляш:

— Обычно я держу эмоции в узде. Меня это не оправдывает, конечно…

— Ты там сказал, что недавно мать похоронил. Так что тебя понять можно, — возразил я. — И я тебя очень хорошо понимаю.

Подняв взгляд, он заглянул мне в глаза и понимающе кивнул:

— Ты тоже?

— Да. И не так давно.

— И как?

— Опустошение, — ответил я. — Ощущение, что тебе вырвали здоровенный такой кусок тела.

— У меня ощущения схожие. Но сорвался я по другой причине. Там я свое отплакал еще на поминках. А на тебя сорвался из-за закончившегося как раз перед этим телефонного разговора. Еще кофе, коньяка и беляшей?

— Коньяк ведь дорогущий прямо, — заметил я, успев выпить свою порцию и высоко оценить плещущийся в кофе алкоголь.

— Значит, с дешевыми беляшами и кофе сочетается просто отлично, — он впервые улыбнулся действительно открыто и почти весело. — Я за беляшами — ты за кофе?

— Договорились…

Встретившись на этом же месте минут через пять, наполненных стоянием в очередях, мы уселись на тех же местах, разлили по стаканчикам кофе и снова занялись беляшами. Солнышко припекает, воздух после дождя свежий, усталые после дороги мужики задержались на безымянной развилке, чтобы пополнить силы и продолжать свой путь.

— Готовишься? — Родион задал этот вопрос после очередного съеденного беляша и после того, как еще раз оглядел салон моей машины, не упустив из виду и грязные свертки на полу.

Дополнять вопрос нужды не было — и так понятно, к чему я готовлюсь. Поэтом я кивнул и неожиданно для самого себя начал рассказ о том, как решил перебраться жить в относительную глушь, как бодро собирался и насколько грандиозные планы строил. Хотя разговорился я вовсе не неожиданно — сытная еда и немного алкоголя сыграли свою роль и неплохо так. В результате я рассказал вообще все о происходившем со мной после отъезда из Москвы на старом внедорожнике. Хотя мне скрывать и нечего. Да и рассказывать особо нечего. Родион изредка задавал вроде бы небрежные, но меткие вопросы, я отвечал и так вот рассказал все без утайки. В особенно ярких красках я описал последние два дня — убийство в «Пятерочке», спятивших людей в деревне, охоту за оружием…

— Ясно, — кивнул Родион.

— Что «ясно»?

Этот короткий ответ меня обескуражил и даже чуток обидел. Я тут столько всего понарассказывал кровь леденящего, а он мне — ясно, будто я поход в библиотеку описал.

— Что ясно? Ну, ясно, что ты реально барахтаешься, реально стараешься в этой непонятной и пугающей ситуации…

— Спасибо. Это на самом деле так…

— И при этом ты пребываешь в панике, Тихон. Тебя уже захлестнуло, ты уже нахлебался и быстро идешь ко дну — просто пока еще не понял этого.

— А? — я уставился на него в полном изумлении, едва не выронив почти пустой стаканчик с кофе и коньяком. — Я в панике⁈

Вот сейчас мне действительно стало максимально обидно. Аж в глазах защипало и в корнях волос. И жаркая волна ударил от живота в голову. Я в панике⁈ Я с утра до ночи в делах, что-то пытаюсь успеть, договориться, сделать…

— Погоди кипятиться, — попросил Родион. — Я поясню, если ты не против, Тихон.

— Да уж был бы благодарен! — пробурчал я, вытягивая из пачки сигарету. — Закуришь?

— У меня свои.

Я даже не удивился, увидев вытащенный из другого кармана серебристый тонкий портсигар и серебристую зажигалку, издавшую при открывании удивительно мелодичный звук. Сигареты он курил очень тонкие, коричневые, с золотым фильтром. Ну я и Винстону синему рад. Мы сделали по затяжке, выдохнули, наполнив салон машины дымом, и сквозь эту пелену я требовательно уставился на чуть ли не оскорбившего меня незнакомца. А я его так радушно встретил в своем внедорожнике!

— Паника всегда одинакова, Тихон. Но у разных людей выражается она по-разному. Ты уж поверь — я это по своей работе знаю, как никто другой.

— А кем ты…

— Об этом позже. Сначала я бы хотел объясниться, чтобы ты перестал на меня обижаться. Паника… а особенно затяжная и неизбежная… это штука страшная, Тихон. Кто-то, поймав это состояние по той или иной причине, уходит в ступор и перестает реагировать, кто-то начинает бухать, кто-то совершает под чужим воздействием очень глупые и плохие поступки.

— Ну, я не бухаю. Разве что в меру выпиваю — вот как сейчас.

— А кто-то внешне сохраняет относительное спокойствие, даже улыбается и все время что-то делает, причем даже вроде в правильном направлении. Грубо говоря, оказавшись в океане сложной неприятной ситуации, он не бросает весла утлой шлюпки, а начинает грести к виднеющемуся вдалеке берегу. Я не слишком сложно выражаюсь?

— Нет. Я понял. Я сижу в лодке и гребу к берегу. Пока даже приятно звучит.

— Вот только грести можно по-разному, Тихон. И курс к берегу можно прокладывать по-разному. А причина все та же — паника. Я хорошо знаком с таком типом людей, как ты.

— По работе?

— По работе, — спокойно кивнул он и стряхнул пепел в пустой стаканчик. — Навидался. Если ты не против, я разложу все по полочкам — как я это вижу после твоего рассказа. Если тебе этого не надо — мы попрощаемся, и я поеду дальше. И буду благодарен тебе за эту передышку с беляшами и коньяком, успокоившую мне нервы.

— Я не отказываюсь от советов умных людей.

— Вот и я комплимент выпросил, — хмыкнул Родион. — Смотри. Берем только факты. Ты оказался в непривычной ситуации. Так?

— Да.

— И ты не бездействуешь, так?

— Да. Я действую.

— Нет. Ты не действуешь, Тихон. Потому что это выражение подразумевает под собой поступательные шаги в единственно правильном и самом важном направлении. Вот что такое действие. Ну а ты не действуешь, но и не бездействуешь.

— А что я тогда делаю?

— Ты в панике. И поэтому, как все паникующие люди, ты просто мечешься туда-сюда.

— Я мечусь?

— Ты мечешься, — кивнул он. — Просто не так явно, как, скажем, перепуганный ребенок. Как я понял из твоих объяснений, тебе срочно нужны немаленькие деньги для стройки, тебе нужно исправное и готовое к бою оружие, тебе нужна завершенная временная постройка. Это на текущий момент самое важное.

— Ну да! Так я и…

— И вместо того, чтобы всем этим заниматься, ты страдаешь полной херней, — подытожил он, и я снова едва не выронил стаканчик:

— Я страдаю херней⁈

— Ты. Ты вот сюда зачем приехал?

— За продуктами и лекарствами заехал по пути.

— Этот торговый центр по пути к тебе домой находится?

— Ну… нет. Если честно, то в противоположном направлении вообще. Но раз уж я выехал, то не пустым же возвращаться, верно? Решил докупиться нужным. Гречкой, например.

— Гречкой, — повторил Родион и рассмеялся. — Охренеть… А что — дома гречки нету? Не закупился еще?

— Да закупился, конечно.

— Сколько?

— Что «сколько»? — растерялся я.

— Сколько у тебя продуктов, Тихон? Судя по твоим рассказам, ты уже немало чего привез на своей большой машине в родную бытовку. Сколько у тебя уже гречки?

— Ну… да давно уже счет потерял. Все сложено на полках — полки вчера сколотил. Но, как говорится, запас карман не рвет и спину не ломит. Да и не только же гречка мне нужна! Лекарства, макароны, что-нибудь мясное…