Я был решительно против того, чтобы переводить Четвергова в дурдом, хотя бы потому, что дурдом бастует. У нас, собственно, в подвале живёт один из его пациентов. Кунгурцева настаивала на отчислении. Я вызвался поговорить с парнем. Она спросила, кто я такой, чтобы разговаривать с психически нестабильными студентами. Я сказал, что, вообще-то являюсь психиатрическим работником. Кунгурцева не поверила. Я принёс ей договор найма. Прочитав его и не найдя подвоха, Анна Савельевна где стояла — там и села, глядя на меня сложносочинённым взглядом.

«Александр Николаевич, вы когда-нибудь планируете перестать преподносить сюрпризы?»

«Когда впаду в деменцию и стану параличен. Впрочем, и тогда я вполне смогу гадить под себя, сопровождая это воплем: „Сюрприз!“ — и истерическим хохотом».

Короче говоря, выбил я себе этот разговор. Сижу теперь, думаю, что с ним делать. И заодно пытаюсь вспомнить, на кой-это мне. Успехи такие себе. Я бы назвал их успехами наоборот…

— Это была лишь игра! — взмахнул рукой Четвергов.

— Вот как? Каковы же правила этой игры?

— Ха! Правила… Я играл с этой наивной душой, как кошка с мышкой.

— Зачем?

— Потому что… Потому что мне было сие желанно в тот момент. В этом есть нечто трогательное — забавляться с невинными душами, летящими, будто мотыльки, на пламя…

— Значит, та дама, перед которой вы исполняли свой перформанс, вам не интересна, как личность?

— Абсолютно. Да и сама личность — иллюзия.

— Это превосходно, я, собственно, лишь за этим вас и позвал. Значит, вы не имеете ничего против.

— Против чего?

— Я собираюсь сделать её своей любовницей. Мне, видите ли, по статусу полагается. Аристократ без любовницы — несерьёзно. Нужна такая, чтобы моложе жены — ну, чтобы жене не было странно. Госпожа Апраксина подходит идеально. Погружусь, так сказать, в иллюзии… — Я потёр руки в предвкушении. — Ну а вас не задерживаю. Ступайте себе в этот, как его… в подвал. Предавайтесь там… Ну, этому, мрачному. В общем, до свидания, господин Четвергов.

Андрей вскочил как-то чрезвычайно резко. Посмотрел на меня диким взглядом. Губы зашлёпали, пытаясь что-то породить, но мозг, генерирующий хаотические импульсы и противоречащие друг другу команды, не позволил родиться звуку.

— Идите-идите, — кивнул я. — По итогам года вас, разумеется, отчислят, так что используйте оставшееся время, чтобы основательнее пропитаться тьмой.

И Четвергов вылетел пулей из кабинета.

— Диль, — сказал я, весьма довольный собой, — если не занята, явись.

— Я здесь, хозяин.

— Разыщи-ка мне Апраксину с первого курса и яви пред мои светлые очи.

— Исполняю.

Всё же с тех пор как деанонизировалась, Диль стала гораздо полезнее.

Апраксина появилась у меня спустя двадцать минут. Села, уставилась вопросительно. Я тоже не отказал себе в удовольствии рассмотреть объект. Невысокая шатенка, лицо простоватое, веснушек — тьма. Вообще, если её правильно одеть и поместить в такую локацию, как, например, пшеничное поле, то можно сделать аутентичнейшую фотосессию под названием «Колхозница в естественной среде обитания».

— Вы мне нравитесь, госпожа Апраксина, — сказал я.

— П-прошу п-прощения?

— Вы это от волнения?

— О… о… О чём вы г-г…

— Простите, умоляю.

— Да, я з… з…

И она замолчала, покраснев и потупив взгляд.

— Бывает. Поправим, не беспокойтесь. Но позже. А я всего лишь хотел сказать, что вы очень красивы, причём, что важно, не в шаблонном, усреднённом стиле, а в том плане, что обладаете яркой внешней индивидуальностью, которая, будучи замеченной предрасположенным человеком, всенепременно вызывает сильнейшее чувство влюблённости.

Апраксина смотрела на меня, как кролик на удава, не зная, что и подумать. Я налил ей чаю и подвинул кружку.

— Не буду ходить вокруг да около. У меня есть план. Видите ли, господин Четвергов совершенно очевидно в вас влюблён. Не притворяйтесь, будто не знали. Девушки о таких вещах знают ещё раньше парней. О ваших чувствах к означенному господину не спрашиваю, это было бы бестактно, однако одно бесспорно: Четвергова нужно спасать. Он сейчас застыл в очень неудобной позиции, на одной ноге, на тонком канате, балансируя между отчислением и психиатрической лечебницей. Наша с вами задача помочь ему по этому канату дойти до сколько-нибудь широкой и надёжной поверхности, на которой можно выдохнуть и прикинуть, куда и как двигаться дальше.

Долго Апраксина не могла породить звука, даже не подозревая, что перед ней в этом же самом кабинете с такой же проблемой столкнулся вовсе даже не заикающийся Четвергов.

— К-к-как? — спросила она, наконец.

— Очень даже просто. Ведите себя так, будто бы вы — моя любовница. Заставим его ревновать, посмотрим, что получится.

В тот же день я отыскал Леонида, с головой зарывшегося в кучу каких-то бумаг у себя в кабинете.

— Скажите, Леонид, а откуда у вас вот это вот всё? Почему у меня таких авралов нет? Быть может, я обеспокоен. Вдруг я упускаю какую-то важную часть работы, в результате чего в моей жизни формируется опаснейший изъян, из-за которого она даст трещину…

— За вас, Александр Николаевич, фамильяр всё скучное делает.

— А… Ну да, забыл. Что ж, благодарю, вы меня успокоили. Бросайте эту ерунду, у меня для вас дело по специальности, и оно внезапно совершенно никак не связано с мужской репродуктивной системой.

Леонид оживился и отложил перо.

— Так?

— Более того, речь пойдёт о девушке.

— Так-так⁈

— Что мы знаем о заикании?

Леонид моментально поскучнел обратно. Но не потому что ему хотелось поработать с женской репродуктивной системой, а потому что, как выяснилось, о заикании мы не знали ни черта.

— Магией такого не лечат. Обычными способами, насколько мне известно, тоже… Нет, лечат, конечно. Но это годы работы и никто не гарантирует результат.

— А причина-то в чём?

— Разные могут быть причины. С пациенткой нужно побеседовать.

— Так давайте побеседуем.

— Кто сия дама?

В тот же день мы побеседовали вновь с Апраксиной. Чтобы сэкономить время, она не отвечала ртом, а писала ответы карандашиком в блокноте. Мы выяснили, что заикается она с детства, что от страха или волнения заикание усиливается, что никто её в детстве не пугал, что её мама тоже заикается, но меньше, и заикалась бабушка.

Дома я озвучил Татьяне свои пожелания. Мы сидели в библиотеке среди пустых стеллажей, и тут Танька повела себя неожиданно. Она отвела взгляд, глубоко задумалась и положила руку на живот.

— Знаешь, Саша… Нет.

— М-м-м? — издал я вопросительное.

— Я вдруг подумала… Теперь, когда я не одна, а во мне двое… Одним словом, я не хочу идти по паутине.

— Это вредно ребёнку?

— Может быть. Не знаю. Уж точно не полезно. Это ведь большое напряжение сил, а мне все говорят, что надо наоборот — спокойствие всяческое. И потом! Мы так беспечно себя вели всё это время! Саша, ты вот не задумывался, что будет, если я вытащу сюда вместе с книжкой ещё кого-нибудь из твоего мира?

Я вздрогнул.

— Н-нет. Не задумывался.

— Вот и я не задумывалась! А ведь такое возможно, и это — катастрофа. И не будем забывать про Елизавету Касторовну. Что если она увидит, узнает, проведает?

— То есть, ты хочешь сказать, что добровольно отрекаешься от иномирных книг навсегда?

— Выходит, что так… Это страшно звучит, но… Но ведь это — правильно, да?

Я встал со своего кресла и подошёл к Танькиному. Обнял супругу, погладил по голове.

— Моя малютка так повзрослела…

— Саша, фр!!!

— Но я правда тобой горжусь!

— Правда фр!

— Ладно. Твои доводы признаны состоятельными. Будем считать, что на семейном совете принято решение категорически завязать с путешествиями в другие миры. Диль!

— Да, хозяин?

— Ты много книг по медицине изучила. Может быть, посоветуешь, как вылечить заикание? Наследственное, паталогическое?