Олег сидел, откинувшись на спинку стула, и его лицо было непроницаемо. Но Лёля видела, как его пальцы сжимают бокал, и знала — он чувствует то же, что и вчера. Может быть, даже сильнее.

Капитан Алексей за своим столиком замер, боясь пошевелиться. Его серые глаза были прикованы к ней, и в них читалось что-то большее, чем просто интерес начальника к сотруднице.

Лёля перевела взгляд на музыкантов, кивнула. Они понимающе улыбнулись и взяли первые аккорды старинной французской баллады — той самой, что поют уже несколько столетий, о любви, которая сильнее времени, о верности, о том, что настоящее чувство не умирает никогда.

Она запела на французском, и это было совсем иное звучание, чем испанская страсть. Французский лился с ее губ мягко, нежно, с той особой элегантностью, которая свойственна людям, впитавшим язык с музыкой великих шансонье. Она пела о том, как двое встречаются случайно, а потом не могут забыть друг друга, о том, как судьба сводит их снова и снова, пока они не понимают — это навсегда.

В зале не было ни одного лишнего звука. Официанты замерли с подносами, пассажиры отложили вилки, даже дети притихли за родительскими столами. Лёля пела, и ее голос плыл над морем, сливаясь с шумом волн за бортом, с лунной дорожкой, которая тянулась к горизонту.

Последняя нота замерла, и наступила тишина. А потом зал взорвался овацией — стоя, с криками «bravo», с аплодисментами, которые, казалось, никогда не закончатся.

Лёля стояла на сцене, чувствуя, как дрожат колени. Она смотрела в зал и видела лица: Жан-Поль вытирал глаза платком, месье Бернар аплодировал, не стесняясь, Леон поднялся со своего места и аплодировал стоя, и в его зеленых глазах было что-то, что заставило ее сердце пропустить удар.

Капитан Алексей тоже стоял — и в его взгляде было не только восхищение, но и что-то более личное, от чего Лёле захотелось опустить глаза.

Олег не аплодировал. Он сидел, и его черные глаза смотрели на нее так, будто она была единственным человеком в этом зале, будто весь мир перестал существовать. В его взгляде было то, что она видела вчера на танцполе, но усиленное в сотню раз. И еще что-то — то, от чего у нее перехватило дыхание.

Она поклонилась, быстро сошла со сцены и направилась к столу, чувствуя, как щеки горят.

— C'était magnifique, — сказал Жан-Поль, когда она опустилась на стул. — Vous avez une voix exceptionnelle, mademoiselle. (Это было великолепно. У вас исключительный голос, мадемуазель.)

— Merci, monsieur, — ответила Лёля, чувствуя, как краска заливает щеки.

— Я не знал, что вы еще и поете, — сказал Леон, и его голос звучал мягко, без тени кокетства. — Это был подарок для всех нас.

— Спасибо, — Лёля улыбнулась, чувствуя, что сегодня ее улыбка получается искренней.

Олег молчал. Он сидел рядом, и его рука на столе была сжата в кулак. Лёля не смотрела на него, но чувствовала его взгляд каждой клеткой.

— Выпейте вина, — сказал Жан-Поль, подвигая к ней бокал. — Вы сегодня работали больше всех. Сначала переговоры, потом такой подарок для нас. Vous méritez du repos. (Вы заслуживаете отдыха.)

Лёля взяла бокал, сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу. Она смотрела на сцену, где Ирина снова пела — джазовые стандарты, легкие, ни к чему не обязывающие. И думала о том, что теперь ей предстоит провести на лайнере еще несколько дней с этими людьми.

С французами, которые плывут до следующего порта. С Олегом и его командой, которые остаются на борту. С капитаном, который смотрит на нее совсем не по-отечески.

Она сделала еще глоток и посмотрела на море за иллюминатором. Лунная дорожка тянулась к горизонту, обещая что-то новое, неизведанное, пугающее и манящее одновременно.

— Лёля, — тихо сказал Олег, наклоняясь к ней. — Ты сегодня... — он запнулся, и в его голосе впервые не было привычной уверенности. — Ты меня удивила.

— Я просто пела, — ответила она, не глядя на него.

— Нет. — Он покачал головой, и в его черных глазах что-то дрогнуло. — Это было не «просто». Ты знаешь.

Она повернулась к нему, и их взгляды встретились. В этот момент все остальное исчезло — французы, Наталья, капитан за соседним столиком, даже Ирина на сцене. Остались только они двое и то, что горело между ними, невысказанное, опасное, неумолимое.

— Мы еще на несколько дней на лайнере, — сказал он тихо. — И я не знаю, что с этим делать.

— Ничего не надо делать, — ответила она так же тихо. — Мы просто... плывем.

— Плывем, — повторил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на обещание.

Она отвернулась первой, чувствуя, как бешено колотится сердце. На сцене Ирина запела новую песню, зал аплодировал, французы обсуждали детали завтрашней экскурсии, Наталья что-то писала в телефоне, нахмурившись.

А Лёля сидела между ними — маленькая, светловолосая, с голубыми глазами, которые видели больше, чем хотели бы. И знала, что это путешествие только начинается.

Глава 8 Когда стираются границы...

Ирина запела новую песню.

Медленная, тягучая, она поплыла над залом, заставляя пары подниматься из-за столов и выходить на танцпол. Свет в ресторане стал еще приглушеннее, золотистые блики скользили по лицам, и воздух наполнился той особой атмосферой вечера, когда границы между деловым и личным стираются, уступая место чему-то более древнему и безыскусному.

Лёля сидела, прикрыв глаза, все еще не вернувшись до конца из того состояния, в которое ее погрузило пение. Голос Ирины звучал где-то далеко, как фон, а перед внутренним взором все еще стояли лица — Олега, капитана, Леона, — и в каждом было что-то, что заставляло ее сердце биться неровно.

— Mademoiselle Lolia, — раздался голос рядом.

Она открыла глаза. Леон стоял перед ней, протягивая руку. В его зеленых глазах не было сегодняшней игривости — только спокойная, уверенная вежливость человека, который вырос в мире, где такие жесты были естественны.

— Puis-je vous inviter à danser? (Могу я пригласить вас на танец?) — спросил он, и в его голосе прозвучала мягкость, не терпящая отказа, но и не настаивающая.

Лёля колебалась секунду. Она чувствовала взгляд Олега — тяжелый, прожигающий затылок. И взгляд Алексея от столика у окна — более сдержанный, но не менее пристальный. И взгляд Натальи — тот, что обещал сплетни и пересуды.

— D'accord, — сказала она, вкладывая свою ладонь в его. — Une danse. (Хорошо. Один танец.)

Они вышли на танцпол, и Леон взял ее за талию — легко, почти не касаясь, оставляя ей пространство. Он был высок, но не так массивен, как Олег, и двигался с той естественной грацией, которая бывает у людей, привыкших к светским мероприятиям.

— Vous chantez comme un ange, — сказал он, ведя ее в медленном танце. — Je n'ai jamais rien entendu de pareil.(Вы поете как ангел. Я никогда ничего подобного не слышал.)

— Merci, — ответила она, чувствуя, что сегодня комплименты льются рекой, и это начинает утомлять. — C'est juste un hobby. (Спасибо. Это просто хобби.)

— Un hobby qui fait pleurer les vieux hommes d'affaires français, — усмехнулся он, кивнув в сторону отца. — Mon père est très sensible à la musique. Vous l'avez conquis. (Хобби, которое заставляет плакать старых французских бизнесменов. Мой отец очень чувствителен к музыке. Вы его покорили.)

Лёля улыбнулась, глядя на Жан-Поля, который действительно сидел, приложив платок к глазам, и о чем-то оживленно говорил с месье Бернаром.

— Votre père est un homme charmant, — сказала она. — Ваш отец — очаровательный человек.

— Il vous a adoptée, je crois, — Леон сделал легкий поворот, увлекая ее за собой. — Il va vous écrire des lettres pendant des mois. (Он вас удочерил, я думаю. Он будет писать вам письма месяцами.)

Они танцевали, и Лёля чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Леон был хорошим партнером — не навязывался, не сжимал ее руку, не пытался сократить дистанцию. Он просто вел, и это было приятно после долгого дня, полного давления и ответственности.