— И то, и другое, — сказала она. — Ир, я не знаю, что делать.

Ирина обняла ее, и Лёля почувствовала, как подруга тихо смеется.

— Поздно, Лёлька, — сказала Ирина. — Ты уже вляпалась. Осталось только понять, насколько глубоко.

Лёля закрыла глаза и увидела перед собой черные глаза, которые обещали бурю.

Очень глубоко, подумала она. Кажется, очень глубоко.

Глава 9 Утро на пределе

Лёля не спала всю ночь.

Она лежала в своей узкой каютной койке, глядя в потолок, где медленно плыли отражения воды за бортом. Ирина давно уснула, тихонько посапывая на нижней полке, но Лёля продолжала прокручивать в голове события вечера: руки Олега на своей талии, его дыхание у виска, слова «я прошу», сказанные так, что у неё перехватило дыхание.

Она закрывала глаза, пытаясь заставить себя уснуть, и перед внутренним взором возникали его черные глаза, горящие в полумраке ресторана. Она открывала их — и видела тот же потолок, те же блики, ту же пустоту рядом.

«Что со мной происходит?» — думала она, кусая губу. — «Я знаю его два дня. Два дня! Он грубый, наглый, у него любовница, которая спит с ним в одной каюте. Он ворвался в мой танец, как танк, и отобрал меня у Леона, даже не спросив. Он ведёт себя так, будто я уже его вещь».

Но чем больше она перечисляла причины, по которым должна держаться от него подальше, тем отчетливее чувствовала: всё это не имеет значения. Потому что, когда он смотрит на неё, мир перестаёт существовать. Потому что, когда он касается её, тело горит. Потому что, когда он говорит «моя», у неё подкашиваются колени.

— Дура, — прошептала она в темноту. — Ты просто дура.

В какой-то момент она встала, налила стакан воды, села у иллюминатора. Океан был спокоен, луна уже опустилась к горизонту, и первые серые полосы рассвета начали проступать на востоке. Лёля смотрела на воду и думала о том, что сегодня ей снова придётся видеть его. И делать вид, что ничего не случилось.

Она не выдержала.

В пять утра, когда Ирина даже не пошевелилась, Лёля бесшумно оделась: спортивные леггинсы, топ, кроссовки. Волосы стянула в тугой хвост. Она знала, что в это время спортзал пуст — большинство пассажиров ещё спят после вчерашнего вечера. Ей нужно было движение. Нужно было устать физически, чтобы мозг наконец заткнулся.

Спортзал встретил её тишиной и полумраком. Стеклянные стены выходили на океан, который только начинал золотиться первыми лучами солнца. Лёля включила свет, выбрала скамью — ту самую, из-за которой они с Олегом в первый день чуть не подрались — и начала разминку.

Потом взяла гантели. Потом перешла на тренажёр. Она работала интенсивно, без пауз, загоняя мышцы до жжения, до дрожи. Пот заливал глаза, дыхание сбивалось, но она не останавливалась. Каждое движение было попыткой вытрясти из себя наваждение, каждое повторение — молитвой о том, чтобы он перестал сниться ей наяву.

Она не слышала, как открылась дверь.

— Ты здесь.

Голос раздался за спиной, и Лёля вздрогнула так сильно, что едва не выронила гантели. Она обернулась, и сердце пропустило удар.

Олег стоял в дверях спортзала. На нём были только спортивные шорты и майка-алкоголичка, открывающая татуированные руки и широкие плечи. Волосы были влажными, будто он только что умылся, а под глазами залегли тёмные круги — он тоже не спал. Но его черные глаза, когда они встретились с её глазами, горели тем же огнём, что и вчера.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, хотя ответ был очевиден.

— Тренируюсь, — он шагнул в зал, и дверь за ним закрылась с мягким шипением. — Как и ты. В пять утра. После бессонной ночи.

— Откуда ты знаешь, что у меня была бессонная ночь?

Он подошёл ближе, и Лёля инстинктивно отступила на шаг, упёршись спиной в стойку с гантелями.

— Потому что у меня тоже, — сказал он, и в его голосе не было привычной жёсткости. Только усталость и что-то ещё — то, от чего у неё перехватило дыхание. — Не спится после таких вечеров.

— После каких?

— После того, как танцуешь с девушкой, которая не выходит из головы.

Лёля почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она ненавидела себя за эту реакцию — за то, что её тело предавало её при первых же его словах.

— Ты танцевал с Натальей, — напомнила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я танцевал с тобой. Наталья просто стояла рядом.

— Она твоя...

— Никто, — перебил он. — Сегодня ночью я сказал ей, что между нами всё кончено. И попросил капитана предоставить мне другую каюту.

Лёля замерла. Она не ожидала этого. Не так быстро. Не сейчас.

— Ты... что?

— Сказал, что мы больше не вместе, — повторил он, и его голос стал тише. — Она устроила сцену. Кричала, кидалась вещами. Я ушёл. Не мог больше там находиться.

Он сделал ещё шаг, и теперь между ними было не больше метра. Лёля чувствовала запах его кожи — после душа, с нотками геля для душа и того самого, его собственного, от которого кружилась голова.

— Зачем ты это сделал? — спросила она, хотя боялась ответа.

— Ты знаешь зачем.

— Скажи.

Он посмотрел на неё — долго, тяжело, и в его глазах она увидела то, чего не замечала раньше. Не только желание. Не только охотничий азарт. Что-то другое. Что-то, от чего у неё защипало в глазах.

— Я не могу думать ни о чём, кроме тебя, — сказал он, и его голос сорвался на хрип. — С того самого утра, когда ты надерзила мне из-за этой проклятой скамьи. Ты залезла мне в голову, Лёля. В кровь. Я просыпаюсь — и первая мысль о тебе. Засыпаю — и вижу твоё лицо. Я разорвал отношения, которые длились два года, потому что не мог представить, что приду к тебе, будучи с другой. Я не знаю, что это. Но я хочу это понять. С тобой.

Лёля смотрела на него, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она не плакала уже давно — может быть, год, может быть, больше. А сейчас слёзы жгли изнутри, потому что он сказал то, что она боялась признать самой себе.

— Ты ненавидел меня, — прошептала она. — Ты назвал меня золотцем и выгнал из спортзала.

— Потому что ты меня зацепила, — он шагнул ещё ближе, и теперь между ними не осталось пространства. — Потому что я испугался. Я привык, что женщины смотрят на меня с вожделением или страхом. А ты смотрела так, будто я никто. И я хотел, чтобы ты смотрела иначе. Хотел, чтобы ты видела меня.

— А сейчас? — голос её дрожал. — Что ты хочешь сейчас?

Он поднял руку, и Лёля замерла, когда его пальцы коснулись её лица. Нежно, почти благоговейно — совсем не так, как она ожидала от этого грубого, властного мужчины. Он провёл большим пальцем по её скуле, очертил линию подбородка, остановился у уголка губ.

— Сейчас я хочу поцеловать тебя, — сказал он, и его дыхание коснулось её губ. — С того самого вечера, когда ты запела на испанском. Я закрываю глаза и слышу твой голос. Я чувствую твой запах. Я схожу с ума, Лёля. Ты сделала меня сумасшедшим.

— Ты и был сумасшедшим, — выдохнула она, но её рука сама поднялась и легла на его грудь — туда, где под татуировками бешено колотилось сердце.

— Возможно, — он наклонился, и их лица оказались в нескольких сантиметрах. — Но теперь у меня есть оправдание.

Он медлил. Лёля чувствовала его дыхание на своих губах, жар его тела, вибрацию голоса, который говорил такие слова, что у неё кружилась голова. Она знала, что должна оттолкнуть его. Что это неправильно. Что всё слишком быстро. Слишком ярко. Слишком опасно.

Но она не могла.

Её пальцы сжали ткань его майки, притягивая ближе. Он понял это движение — и его рука скользнула ей на затылок, пальцы запутались в волосах, и он наклонился, чтобы наконец...

Дверь спортзала открылась с громким скрипом.

— О, простите! — раздался голос пожилого мужчины в тренировочном костюме. — Я не знал, что здесь...

Лёля и Олег замерли, застигнутые врасплох. Между их губами оставался один сантиметр — один гребаный сантиметр, который разделял «почти» и «уже».