Каэр резко произнёс:

– Не говорите об этом так.

Теперь повернулась.

Он стоял всё там же.

Лицо спокойное.

Глаза нет.

– Как?

– Будто это техническая неудобная стадия путешествия.

Я почувствовала вспышку злости.

– А как мне говорить?

– Как хотите.

Он сразу отступил от собственного тона.

– Но я не буду притворяться, что это просто способ открыть дверь.

Я отвернулась.

Не потому, что он был неправ.

Потому что был прав слишком рано.

Мне ещё хотелось хотя бы несколько минут побыть внутри возможности.

– Если я умру здесь, – спросила я Мираэль, – мой душевный тон может вернуться туда, откуда пришёл?

– Не знаю.

– Может?

– Я не знаю.

– Но нельзя исключить.

– Нельзя.

Вот.

Щель осталась.

Я ухватилась.

– Значит, шанс есть.

– Шанс есть и на то, что вы просто умрёте.

– Но…

– Вера.

Голос Мираэль стал твёрже.

– У нас нет земного якоря.

Я замолчала.

– Что это значит?

– Если бы мы пытались переместить душевный тон из одного подготовленного тела в другое здесь, в Эларисе, теоретически можно было бы создать две связанные точки.

Мне стало неприятно от самого описания.

– Это законно?

– Нет.

– Продолжайте.

– В вашем случае второй точки нет.

– Земля.

– Земля не является точкой для магического воздействия.

– Почему?

– Потому что мы не знаем, где она.

– Другой мир.

– Это название, не координата.

Я закрыла глаза.

– Но я пришла оттуда.

– Да.

– Значит, во мне должно что-то остаться.

Мираэль покачала головой.

– Нынешний душевный тон принадлежит вам. Но я не вижу в нём магической дороги назад.

– Вы можете не знать, как её увидеть.

– Могу.

– Значит…

– Но даже если такая связь существует, разрушение вашей нынешней связки не заставит её открыть путь.

Каждое слово звучало слишком разумно.

Я начинала ненавидеть разум.

– Что понадобится, чтобы попробовать?

– Вера.

– Я спросила.

Мираэль долго молчала.

Потом ответила.

– Маг, владеющий запрещённой техникой уровня Обрыва.

Каэр стал неподвижнее.

– Защитный контур.

– Дальше.

– Способ удержать тело живым во время отделения.

– Дальше.

– И точка назначения.

Вот здесь она остановилась.

– Которой у нас нет.

– Можно искать.

– Можно.

– Сколько?

– Не знаю.

– Месяц? Год?

– Не знаю.

Я рассмеялась.

Резко.

– Вы сегодня особенно полезны.

Никто не поддержал.

Санна плакала молча.

Риан смотрел на меня так, будто только сейчас осознал ещё одну сторону происходящего.

Для него я была чужой женщиной в теле сестры.

Для себя я всё ещё оставалась человеком, которого вырвали из дома.

– Если точку найдём? – спросила я.

Мираэль не отвела глаз.

– Тогда всё равно останется почти наверняка смертельное разрушение связки.

– Насколько почти?

– Я не могу дать вам число.

– Примерно.

– Нет.

– Почему?

– Потому что это будет ложная точность.

Я сжала зубы.

– Скажите просто.

Мираэль выдохнула.

– Если вы попросите меня провести такое вмешательство сейчас, я откажусь.

– Потому что запрещено?

– Потому что считаю, что вы погибнете.

Вот и всё.

Не «опасно».

Не «рискованно».

Погибнете.

Река шумела у причала.

Где-то Бран снова ругался.

Только теперь его голос звучал так далеко, будто Речной двор отодвинулся.

– А если найдётся специалист лучше вас?

Каэр сделал шаг.

Я подняла ладонь.

– Не сейчас.

Он остановился.

Мираэль ответила:

– Возможно, найдётся человек, который скажет вам то, что вы хотите услышать.

– Это не ответ.

– Это именно ответ.

Она смотрела строго.

– Запрещённая душевная магия существует не потому, что все её результаты известны и безопасны. Она запрещена в том числе потому, что люди умирали при попытках получить контроль над вещами, которые не умели контролировать.

– Лиора умерла.

– Да.

– А тело выжило.

– Благодаря событию, которое я не умею повторить.

Точнее уже некуда.

Я опустила руку.

И впервые разрешила себе понять.

Домой нельзя.

Не «пока не нашли заклинание».

Не «после суда».

Не «когда расследование закончится».

Не «если Каэр найдёт лучшего мага».

Нет безопасной дороги, которая ждёт за следующим поворотом.

Есть только способ снова убить меня и надеяться, что смерть почему-то окажется дверью.

В прошлый раз мне повезло.

Или не повезло.

В зависимости от того, откуда смотреть.

Второй раз судьба ничего не обещала.

– Мне нужно подумать, – сказала я.

Каэр спросил:

– Вера…

– Не надо.

Он замолчал.

Я посмотрела на всех.

Санна.

Риан.

Мираэль.

Северт.

Каэр.

Слишком много людей для момента, когда рушится последняя тайная надежда.

– Я хочу побыть одна.

Никто не спорил.

Даже Каэр.

Особенно Каэр.

Я ушла.

В моей комнате было слишком тихо.

Я закрыла дверь.

На этот раз заперла.

Потом ещё проверила ручку.

Совершенно бессмысленно.

Никто не собирался входить.

Мне просто хотелось сделать хоть что-нибудь, что точно зависит от меня.

Сняла платье.

Переоделась в домашнее.

Села на кровать.

Встала.

Подошла к окну.

Вернулась.

Открыла ящик с бумагами.

Закрыла.

Я знала это состояние.

Организм требовал действия, потому что действие создаёт иллюзию решения.

Только решать было нечего.

Домой нельзя.

Я подошла к зеркалу.

Лиора смотрела на меня.

Нет.

Не Лиора.

Её лицо.

Моё выражение.

Я уже научилась различать.

Санна тоже.

Риан тоже.

Каэр давно.

Я коснулась щеки.

Тёплая кожа.

Живая.

Мне тридцать шесть.

И двадцать восемь.

Я умерла.

И жива.

Я потеряла всё.

И получила слишком много, чтобы продолжать считать это временным.

Вот что оказалось самым страшным.

Первые недели я не позволяла себе думать о Земле всерьёз.

Слишком занята.

Выжить.

Понять обвинение.

Не дать убить себя второй раз.

Доехать до Вейрхольма.

Разобраться с деньгами.

Поставками.

Лиорой.

Каэром.

Речным двором.

Я всегда хорошо умела откладывать чувства до момента, когда появится окно в расписании.

Теперь оно появилось.

И накрыло сразу всем.

Мама.

Ирина Соколова.

Шестьдесят два.

Я почти видела её на кухне.

Домашняя футболка.

Волосы заколоты кое-как.

Телефон зажат между плечом и ухом, потому что она обязательно что-то делает руками во время разговора.

Наш последний разговор был коротким.

Я сказала:

«Мам, давай в воскресенье нормально созвонимся, я сейчас на работе».

Она ответила:

«Только сама не забудь».

Я забыла.

Нет.

Не забыла.

Не успела.

Это хуже.

Я села на пол возле кровати.

Почему-то именно туда.

Не на кресло.

Не на матрас.

На ковёр.

Прижала ладони к лицу.

Папа.

Павел.

Шестьдесят пять.

Последнее сообщение от него было с фотографией полки.

Он наконец повесил её на даче.

Семь месяцев собирался.

Я ответила каким-то смешным значком и написала, что она всё равно кривая.

Он прислал:

«Сама кривая».

Обычный разговор.

Ничего последнего в нём не было.

Вот в этом и ужас.

Если бы я знала, что умираю, сказала бы правильные слова.

Позвонила.

Призналась, что люблю.

Спросила маму, не забыла ли она купить лекарства.

Сказала папе, что полка нормальная.