Мужчина улыбнулся уголками губ, отпил из своей кружки чай и на мгновение прикрыл глаза. Но уже через секунду он снова стал серьёзным — лицо его окаменело, взгляд потяжелел. Он положил на стол свёрток, который до этого держал в кармане.

— Это ритуал по закрытию зверя в клетке, — сказал он, и голос его чуть охрип, словно слова давались ему с трудом.

Я сначала не поняла, о чём он говорит. Смысл фразы доходил до меня медленно, словно сквозь толщу воды, — и вдруг меня словно под дых ударили. Внутри всё оборвалось и провалилось куда-то в ледяную пустоту. Зверь в клетке. Закрытие зверя. Я уставилась на него широко раскрытыми глазами, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— И ты хочешь это на нём? — пролепетала я заплетающимся от ужаса языком, думая о его дяде, но наткнулась на возмущённый взгляд его зелёных глаз, в которых полыхнуло холодное пламя.

— Кэсс, нет конечно! — воскликнул он, и в голосе его прозвучала такая искренняя, почти оскорблённая резкость, что я вздрогнула. Он сделал глубокий вдох и продолжил уже ровнее, но с едва заметной дрожью в голосе: — Этот ритуал он испытал на мне.

Кажется, слишком много потрясений свалилось на меня за неполные сутки. Слишком много откровений, слишком много боли, слишком много правды, к которой я была совершенно не готова.

Я смотрела на него круглыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Не могла понять и понимала одновременно. Внутри меня всё смешалось в один тягучий, липкий ком — страх, жалость, изумление, неверие. Я в очередной раз почувствовала в нём то самое «неправильно», о котором думала раньше, и теперь, кажется, начинала понимать, что это на самом деле. Зверь в клетке. Внутри него. Оттого и проблемы с магией.

Мне стало жутко. Холод пробежал по позвоночнику и рассыпался ледяными искрами по коже. Я обняла себя за плечи, словно пытаясь защититься от этой страшной правды, и смотрела на него, не в силах отвести взгляд.

— Он же твой дядя... — выдохнула я, чувствуя, как слова застревают в горле. В голове кружилось ещё столько всего, что я не могла собрать мысли воедино. А я ещё на свою родню жаловалась! Хотя, если подумать, подложить меня под того же самого дядю — это тоже своего рода садизм, только более изощрённый и коварный.

— А ещё опекун и теперь главный претендент на наследство, — мрачно ответил Ник, уставившись в свою кружку с чаем. Его пальцы сжимали керамику с такой силой, что побелели костяшки, а на скулах заходили желваки. Он словно пытался найти ответы на дне этого тёмного, пряного напитка.

— Это как? — не поняла я, отметив про себя, что он ещё и сирота… Внутри что-то болезненно сжалось при этой мысли. Он один. Совсем один, если не считать Криса и этого старого, злобного дядю.

— Закон оборотней, — горько сказал он, и в голосе его послышалась такая глухая, вековая усталость, будто он нёс этот груз не один год. — Наследство достаётся самому достойному, сильному оборотню. А поскольку я теперь лишён зверя, то в нашем роду остался только дядя.

— Но это же зверство какое-то! — воскликнула я, чувствуя, как в груди закипает горячее, праведное возмущение. — Нельзя это оставлять так! Нужно пойти в стражу, подать жалобу, рассказать о том, что он сделал с тобой!

— Не пойду. Это не то, на что можно жаловаться, — мотнул головой Ник, и в этом движении было столько обречённого, почти звериного упрямства, что я на мгновение растерялась.

— Почему? — спросила я тихо, садясь обратно на стул и чувствуя, как внутри разливается холодная, липкая тревога.

— А почему ты в академии не рассказала о своём проблемном даре? — его взгляд упал на мой перевязанный пальчик, и я инстинктивно спрятала руку под стол, словно этот маленький, невинный порез мог выдать все мои тайны. Захотелось укрыться, спрятаться от его проницательных зелёных глаз, в которых читалось понимание. Я словно голой себя ощутила и тогда поняла его аналогию. Даже если дядю посадят, его проблемы не изменятся — все узнают о дефекте, о том, что он лишён зверя, и это неизменно принесёт ему новые, ещё более страшные проблемы. Позор, насмешки, потеря положения — всё это будет хуже любой тюрьмы.

Его откровенность поразила меня до глубины души. И я не знала, как выразить словами, насколько благодарна ему за эту честность, за то, что он открыл мне такую страшную, такую личную тайну. Поэтому я просто встала, обошла стол и обняла его со спины, положив подбородок на его широкое плечо и чувствуя, как под щекой бьётся его пульс. На мгновение он замер, окаменел, словно не ожидал такой близости, но потом его напряжение схлынуло, и он положил свою широкую, горячую ладонь поверх моих рук, сцепленных у него на груди.

— И что теперь? — шепнула я ему на ухо, чувствуя, как его дыхание сбивается от моего прикосновения. Я знала, что Ник упрямый — этого у него было не отнять, — и что он не сдастся, сколько бы препятствий ни встало на его пути.

— Пока я отсрочил получение им наследства, — его пальцы чуть сжали мои руки, и я почувствовала, как его мышцы напряглись под моей щекой. — Тем, что сорвал его свадьбу. Мои родители поставили условие для получения наследства — а именно женитьбу. Так что время барахтаться пока есть. Я постараюсь найти ритуал, который выпустит моего зверя из клетки, и тогда всё встанет на круги своя. — Его голос похолодел, в нём послышалась низкая, вибрирующая рычащая нотка, от которой у меня по спине пробежали мурашки. — И я поквитаюсь с этим ублюдком.

— А что мешает сделать это сейчас? — спросила я, чувствуя, как в моей груди разливается такое же холодное, решительное пламя. Мысли и слова о расправе меня совершенно не испугали — напротив, я разделяла их всей душой. Этот старый граф заслуживал самого сурового наказания за то, что сделал с Ником.

— Он вожак. Не смогу, — сказал он просто, но я чувствовала, как затвердели его мышцы, как побелели его пальцы, сжимающие мои руки. Его бесило это, уязвляло до самой глубины души, и я чувствовала его ярость, пульсирующую под кожей.

— Тоже обязан подчиняться? — горько хмыкнула я, отмечая, что вот ещё один момент, в котором мы оказались удивительно похожи. Оба в клетках. Оба под чужой волей. Оба ищем выход.

— Не так, как ты, — ответил он, и в этом коротком ответе прозвучало столько понимания, что у меня защипало в носу.

Я уже должна была отстраниться — прошло достаточно времени, чтобы объятие стало неловким, — но мне было так комфортно обнимать его. Его тепло разливалось по моему телу, согревая изнутри, а муж совсем не возражал против этого. Так мы и молчали: я, обнимающая его со спины, положив подбородок на его плечо, и он, держащий мои руки в своих, поглаживающий большим пальцем мои костяшки. И в этом не было ничего лишнего — только тихая, молчаливая поддержка и обещание большего. Что-то неуловимое, хрупкое и невероятно важное витало в воздухе между нами.

— Через год всё будет по-другому, — тихо, но твёрдо сказала я, чувствуя, как внутри разливается холодная, стальная решимость. — Я помогу тебе во всём, чем смогу. Ты мой фиктивный муж, и это гораздо больше, чем настоящий. У нас есть настоящие цели, которые мы хотим добиться, у нас нет ненужных чувств, только взаимовыгодное сотрудничество, и в этом наша сила.

Я отстранилась, опуская руки с его плеч, и снова села за стол, чувствуя, как его тепло медленно покидает мою кожу. Внутри горела настоящая решимость — острая, колючая, как искра, готовая разгореться в пламя. Я больше не была той растерянной девушкой, которая плакала под дождём. Теперь я знала, чего хочу, и знала, что готова бороться.

— Через год мы справимся со всеми нашими проблемами и превратим развод в настоящий праздник, — повеселел Ник, и я заметила, как его плечи расправились, словно с них свалилась тяжёлая, невидимая ноша. Он поднял свою кружку с чаем, словно победный кубок, и в его зелёных глазах заплясали знакомые, озорные искры. — За нас.

— За нас, — подтвердила я и звонко стукнула своей кружкой о его. Горячий чай плеснулся через край, оставляя на скатерти тёмное, ароматное пятно, но нам было всё равно.