— Я в порядке, — сказала я с достоинством.

— Встаньте и дойдите до двери сами, — сказал он. — Если дойдёте — я уеду, а вы останетесь. Договорились?

Я обиделась. Мне показалось это ужасно несправедливым и высокомерным, и я решила ему доказать, и встала — резко, гордо.

Пол уехал сразу.

Он ушёл вбок и вниз, и я качнулась, и схватилась за первое, что было рядом, а рядом был он, и я вцепилась в его рукав обеими руками, и он поймал меня за локоть, спокойно, без единого лишнего движения, будто знал заранее, что так и будет.

— Ага, — сказал он.

— Это диван, — объяснила я. — Он высокий.

— Конечно.

Он не усмехнулся. Ни капли. Но что-то в том, как он сказал «конечно», было почти тёплым, и я даже сквозь весь свой розовый туман это услышала.

— Где ваше пальто.

— Не знаю.

— Валенти. Её пальто.

Ник вскочил и принёс моё пальто, и стоял с ним, как провинившийся, и Оуэн сидел на своём месте, спокойный, и смотрел не на меня и не на Ника — на Кейна. На то, как Кейн застёгивает на мне пуговицу. И на лице у Оуэна было странное выражение, внимательное и тихое, — выражение человека, который увидел что-то, чего видеть не должен был, и аккуратно убрал это куда-то на будущее.

Тогда я не придала этому значения. Мне было тепло, весело и пьяно, и Оуэн был просто милый коллега, который смотрел на меня своими светлыми глазами.

Я ещё не знала, что именно он в тот вечер заметил.

Кейн взял у Ника пальто.

И надел его на меня сам.

Вот этого я совсем не ожидала. Он развернул меня — за плечи, легко — и держал пальто, а я никак не могла попасть в рукав, потому что рукав уезжал вслед за полом, и он ждал, терпеливо, и поймал мою руку, и вдел её, и потом вторую, и расправил воротник, и застегнул верхнюю пуговицу, — и всё это молча, сверху, глядя не мне в глаза, а на пуговицу, которую застёгивал, и я стояла и смотрела на его лицо снизу, совсем близко, и думала — какие у него ресницы.

Я сказала это вслух.

— У вас красивые ресницы, — сказала я.

Его пальцы на пуговице замерли на секунду.

— Идёмте, — сказал он.

На улице был снег и очень холодно, и холод меня немного отрезвил, и я вцепилась в его руку, потому что тротуар был скользкий, а каблуки — мои, и это сочетание в моём состоянии было смертельным.

— Держитесь, — сказал он.

— Я держусь.

— Крепче.

Я взяла его под руку двумя руками, как берут пожилую тётушку, и он не убрал руку, и повёл меня к машине, которая стояла у тротуара с включёнными фарами, чёрная, тихая, дорогая, и с водителем, который вышел и открыл заднюю дверь.

Я остановилась.

— Это ваша машина?

— Садитесь.

— У вас водитель?

— Хартли, на улице минус шесть, садитесь в машину.

Я села. Точнее, он меня усадил — придержал за макушку, чтобы я не ударилась о край, как в кино делают с задержанными, и я подумала об этом и захихикала, и он обошёл машину и сел с другой стороны, и мы поехали.

В машине было тепло, тихо и пахло кожей.

Я сползла в угол сиденья, привалилась виском к холодному стеклу, и город поплыл за окном — золотые окна, красные огни, снег в свете фонарей, наискось, — и мне стало так хорошо и так спокойно, как не было уже очень давно.

— Где вы живёте, — спросил он.

— Астория.

Он назвал водителю адрес, которого я не говорила.

— Откуда вы знаете мой адрес?

— Это есть в вашем деле.

— Вы читали моё дело?

— Я читаю все дела.

Я повернула к нему голову. Он сидел прямо, глядя вперёд, и свет проезжающих фар скользил по его лицу, выхватывая то скулу, то краешек челюсти, то тёмный глаз, и потом снова отпуская в тень.

— Вы всегда такой? — спросила я.

— Какой.

— Такой… — я поискала слово. — Застёгнутый.

Он молчал.

— Вы, наверное, и спите застёгнутый, — сказала я и снова захихикала, ужасно довольная собой. — В костюме. И в галстуке. И часы не снимаете.

— Я снимаю часы, — сказал он.

— Когда?

Он не ответил.

Я снова привалилась к стеклу. Меня укачивало, приятно, и глаза закрывались сами, и я боролась с этим, потому что не хотела, чтобы вечер кончался, хотя он уже кончился.

— Спасибо, что забрали, — пробормотала я. — Вы добрый.

Долгая пауза.

— Я не добрый, — сказал он наконец. Тихо. Куда-то в окно, не мне.

— Добрый, — сказала я убеждённо. — Вы пальто мне застегнули. И макушку придержали. Злые так не делают.

Он ничего не сказал.

— А почему вы приехали? — спросила я. Мысль пришла с опозданием, медленно, продравшись сквозь розовый туман. — Вы же сидели у стойки. Один. Я вас даже не видела. А потом вы вдруг встали и пошли к нам.

Он молчал чуть дольше, чем нужно.

— Вы уронили бокал, — сказал он.

— Не роняла.

— Уронили. И засмеялись. И Валенти обнял вас так, что вы не могли выйти, а выйти хотели — это было видно по лицу. — Он смотрел вперёд, на дорогу. — И я встал.

Я обдумывала это долго, секунд десять, сквозь туман.

— То есть вы за мной следили, — заключила я довольно.

— Я пил виски и смотрел в стену, — сказал он. — Вы просто оказались между мной и стеной.

— Врёте, — сказала я.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В темноте машины я не видела его глаз, только форму лица и блеск, когда проезжали под фонарём.

— А вы не такая простая, как кажетесь, — сказал он.

— Я очень простая, — обиделась я. — Все так говорят.

— Все ошибаются.

Он снова отвернулся к окну, и больше ничего не сказал, и я не поняла, был это комплимент или нет, и решила, что был, потому что мне хотелось, чтобы был.

— А вы знаете, — сказала я доверительно, привалившись к его плечу, потому что плечо оказалось близко и удобно, — вы совсем не такой страшный, как все думают.

Он замер. Я почувствовала это плечом — как он застыл, когда я к нему привалилась.

— Все вас боятся, — продолжала я, устраиваясь щекой на дорогой шерсти его пальто. — А вы просто грустный. Я сразу поняла. У вас глаза грустные. Даже когда лицо злое.

Он не отодвинул меня.

Вот что я запомнила — сквозь сон, сквозь туман, но запомнила твёрдо. Он не отодвинул моё лицо от своего плеча. Он сидел неподвижно, очень прямо, с пьяной сотрудницей, уснувшей у него на плече, и не шевелился, будто боялся спугнуть, и я задремала вот так, слушая, как бьётся под дорогой тканью его сердце — быстрее, чем должно у человека, которому всё равно.

Я скосила на него глаз — уже почти сквозь сон — и мне показалось, только показалось, что он смотрит на меня. Что он повернул голову и смотрит на меня, спящую в углу его дорогой машины, в застёгнутом им пальто, и что лицо у него в этот момент не застёгнутое, а какое-то другое, растерянное, — но я так и не поняла, было это или мне приснилось, потому что глаза закрылись окончательно, и следующее, что я помню, — это что мы стоим, и мотор не работает, и он говорит моё имя.

— Хартли. Приехали.

Мой дом.

Я узнала его не сразу — он выглядел иначе из тёплой чёрной машины, чем с холодной улицы, куда я выхожу каждое утро. Три этажа, кирпич, лестница на крыльцо в семь ступеней, всегда обледенелых, потому что дворник у нас чисто символический.

— Дойдёте? — спросил он.

— Конечно, — сказала я и открыла дверь, и вывалилась в снег.

Не упала — почти. Он оказался рядом раньше, чем я поняла, как он успел обойти машину, и поймал меня, и поставил, и вздохнул — я услышала этот вздох, короткий, сквозь зубы, вздох человека, который спрашивает себя, за что ему это.

— Ключи, — сказал он.

Я долго искала ключи в сумке. Он ждал. Снег падал на его тёмные волосы и не таял сразу, и я смотрела, как он падает, вместо того чтобы искать ключи, и он сказал «Хартли, ключи», и я нашла их.

Лестница была та самая, обледенелая.

Он поднимался первым, на ступеньку впереди, спиной вперёд, держа меня за обе руки, как держат ребёнка, который учится ходить, и я поднималась за ним, глядя под ноги, и на пятой ступеньке поскользнулась, и он поймал меня за талию, и на секунду я оказалась прижата к нему, всем телом, лицом в его пальто, вдыхая холод и кедр, и его руки были у меня на спине, и мы оба замерли.