Оно не было довольным.

Он вернул себе голос и своё гладкое пустое лицо, отступил на шаг — но лицо его было напряжённым, тёмным, и дышал он неровно, и я поняла, глядя на него, что это наказание вышло боком не только мне. Что он завёл меня — и завёлся сам, сильнее, чем рассчитывал. Что он стоит сейчас на том же краю, что и я, и держится из последних сил.

— Идите работать, — сказал он.

— Вы...

— Идите. Работать. — И тише, сквозь зубы, почти себе: — Пока я не передумал.

Я взяла себя в руки — насколько смогла, — и пошла к двери, и у самой двери, взявшись за ручку, обернулась.

— Знаете что, — сказала я, и голос у меня дрожал, но я всё равно сказала. — Вы думаете, что наказали меня. А по-моему, вы просто не выдержали. И вам теперь так же плохо, как мне.

Что-то полыхнуло у него в глазах.

— Выйдите, — сказал он. — Немедленно.

Я вышла.

И, идя через зал к своему столу, на ватных ногах, вся дрожащая, неудовлетворённая, злая и — стыдно признаться — счастливая, я думала только одно:

он не передумал. Но чуть не передумал.

И в следующий раз, кажется, передумает.

Дома я долго стояла под душем.

Вода была слишком горячая, я специально сделала слишком горячую, чтобы думать о температуре, а не о том, о чём думалось само. Не помогло. Я стояла, упершись лбом в кафель, и заново, помимо воли, проживала всё — его руку, его голос, «скажите нет и я перестану», то, как я не сказала.

Я не сказала.

Вот что не давало мне покоя. Не то, что он сделал, — а то, что я позволила. Что у меня была одна короткая возможность всё остановить, одно слово, и я вцепилась в край стола и промолчала, потому что не хотела, чтобы он останавливался. И он это знал. Он дал мне это слово специально — чтобы я сама, своим молчанием, выбрала.

Хитрый. Страшный. И он победил.

Я вышла из душа, завернулась в полотенце, села на край ванны и посмотрела на себя в запотевшее зеркало — смазанное пятно, ни лица, ни глаз.

— Ты попалась, — сказала я вслух этому пятну.

Пятно молчало.

Потому что это была правда. Три недели назад я приехала на эту работу обычной собой — доброй, счастливой, немного неловкой, готовой всех накормить и всем помочь. А теперь я стояла в своей ванной, в полотенце, дрожа не от холода, и думала о мужчине, который наказал меня так, что я до сих пор не пришла в себя, — и думала не «какой ужас», а «когда снова».

Вот это «когда снова» было хуже всего.

Я легла и не могла уснуть. Тело гудело, недоведённое, обманутое, и я лежала в темноте и злилась — на него, на себя, на то, как ловко он всё устроил.

А потом, уже засыпая, вспомнила его лицо в конце. Тёмное, напряжённое. Неровное дыхание. «Идите работать, пока я не передумал».

И улыбнулась в темноту.

Он думает, что наказал меня.

Но я видела его лицо. Ему было так же плохо, как мне. Может, хуже, — потому что он привык всё контролировать, а тут не смог.

В следующий раз, подумала я, засыпая, он не остановится.

И самое стыдное было в том, что я ждала этого следующего раза так, как не ждала ничего очень давно.

Наутро я пришла на работу и первым делом столкнулась с Оуэном.

Не случайно — я потом поняла, что он меня ждал. Он стоял у кофейного автомата, того самого, и когда я вошла в нишу, он не удивился, будто знал, что я приду сюда, а не на кухню.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

Я взяла стакан, нажала кнопку. Автомат заурчал.

— Как Абади? — спросил Оуэн.

Я замерла на секунду — совсем чуть-чуть, — и продолжила смотреть на льющийся кофе.

— Нормально. Веду.

— Кейн вчера долго вас держал.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня спокойно, светло, внимательно, с той своей полуулыбкой, которая ничего не значила и значила всё.

— Разбирали дело, — сказала я. — Я накосячила. Он объяснял, как надо.

— Сорок минут, — сказал Оуэн. — При закрытых жалюзи.

Кофе перелился через край стакана. Я не заметила, как передержала.

— Ой, — сказала я, отдёргивая руку.

Оуэн смотрел на кофе, растекающийся по поддону. Потом на меня.

— Осторожнее, Лира, — сказал он тихо. — Обожжётесь.

И ушёл, а я стояла с обожжёнными пальцами и полным стаканом и понимала, совершенно ясно, что он говорил не про кофе.

Он знал.

Или почти знал. Он складывал это в уме с самого бара — как Кейн застёгивал мне пуговицу, как гнобил их с Ником ни за что, как держал меня сорок минут за опущенными жалюзи, — и картинка у него почти сложилась, и он давал мне понять, что она складывается.

Я вытерла руки, вылила лишний кофе и пошла к своему столу, и всю дорогу чувствовала спиной его светлый спокойный взгляд.

Впервые с того вечера в баре мне стало по-настоящему страшно.

Не за себя.

За него — за Кейна. Потому что если Оуэн знает, если Оуэн когда-нибудь захочет это использовать, — под удар попаду не я. Я всего лишь новенькая. А он — директор, у которого есть кодекс, репутация, должность, и связь с подчинённой, которая всё это обрушит.

Я села за стол и посмотрела через зал на угловой кабинет.

Он был там. Застёгнутый, недоступный, король.

И я впервые подумала о нём не «когда снова», а — «как его защитить».

И вот это, кажется, и было тем самым моментом, когда я по-настоящему попалась. Не тогда, когда промолчала у него на столе. А сейчас — когда испугалась не за себя, а за него.

Глава 5. Дверь, которую не закрыть

После наказания стало только хуже — для нас обоих. Я слышала, как он отчитал кого-то из младших так, что тот вышел из кабинета белый. Я видела, как он трёт переносицу — новый жест, которого раньше не было. Я знала — не могла не знать, — что вечерами он остаётся один за опущенными жалюзи, потому что свет в его кабинете горел допоздна, а машина внизу ждала и ждала.

Мы оба разваливались.

И оба знали причину. И оба молчали. И это молчание становилось невыносимым с каждым днём.

Так продолжалось неделю. Ровно неделю. А потом наступил четверг, и всё рухнуло.

В тот четверг я осталась допоздна.

Не нарочно — так вышло. У меня горел срок по Гринлейн, тому самому делу Абади, будь оно неладно, и я засиделась, дописывая, и не заметила, как этаж опустел, как погас свет над дальними рядами, как за окнами стемнело и город внизу зажёгся огнями.

Я подняла голову только когда поняла, что мне нужен документ, которого у меня нет.

Он был в общей папке, к которой у меня не было доступа. А доступ был у Кейна.

Я посмотрела в сторону углового кабинета. Свет там горел. Дверь приоткрыта.

Я могла бы уйти. Я могла бы дописать завтра. Могла бы попросить документ утром, через Ренату, как я делала всё это время, держась от него подальше.

Но я устала держаться подальше.

Вот честное слово — я так устала за эту неделю притворяться, гореть и делать вид, что не горю, что в какой-то момент просто встала, взяла блокнот и пошла к его кабинету, и внутри у меня было пусто и звонко, как перед прыжком.

Я постучала по стеклу.

— Да.

Я вошла.

Он сидел за столом, без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, и на столе перед ним не было работы — просто стакан с чем-то тёмным, виски наверное, к которому он, кажется, не притронулся. Он поднял на меня глаза, и я увидела, что он устал — по-настоящему, не по-рабочему, — и что моё появление он воспринял не как помеху, а как что-то другое, чего он и ждал, и боялся.

— Мне нужен документ, — сказала я. — По Гринлейн. Он в закрытой папке. У вас есть доступ.

— Поздно, — сказал он. — Идите домой.

— Мне нужно сдать завтра.

— Сдадите послезавтра.

— Вы же сами сказали — завтра.

— Я передумал.

Мы смотрели друг на друга через стол.

И в воздухе было так плотно, так натянуто, что я почти слышала звон, — вся эта неделя, весь этот несостоявшийся край, всё, что мы оба держали в себе, — оно висело между нами и не давало дышать.