И всё.

Тишина.

Он не отпустил меня сразу.

Он стоял между моих колен, всё ещё во мне, уткнувшись лбом мне в плечо, и мы оба тяжело дышали, и я чувствовала, как колотится его сердце, — так же быстро, как в машине тогда, только теперь я знала почему.

Потом он поднял голову.

Я думала, он снова станет застёгнутым. Скажет «этого не было», отойдёт, поправит манжету, вернёт себе своё страшное спокойствие.

Он не стал.

Он смотрел на меня — растрёпанную, полуголую, сидящую на его столе, — и в глазах у него не было холода. Было что-то усталое, растерянное, почти испуганное, — как у человека, который сделал то, чего долго нельзя было, и теперь не знает, как жить дальше.

— Вот и всё, — сказал он тихо.

— Что «всё»?

— Теперь это было.

Он осторожно вышел, и я поморщилась, и он это заметил, и — я не поверила своим глазам — на секунду его лицо стало виноватым.

Он отошёл, привёл себя в порядок, и вернулся с чем-то в руке — я не сразу поняла, а потом поняла: это была бутылка воды из его же холодильника, и он открыл её и протянул мне.

Не себе. Мне.

— Пейте, — сказал он. — Вы бледная.

Я взяла воду и пила, сидя на его столе, завернувшись в собственное платье, которое так и не надела до конца, а он стоял рядом и смотрел, как я пью, и молчал, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

— Мэтью, — сказала я.

— М.

— А что теперь?

Он долго молчал.

— Не знаю, — сказал он наконец, и это была самая честная вещь, которую он мне когда-либо говорил. — Впервые за очень долгое время я не знаю.

Он отвёз меня домой.

Не предложил — просто, когда я оделась и собралась вызывать такси, сказал «я вас отвезу», тем тоном, которым не спорят, и я не стала спорить, потому что не хотела. Мы спустились вниз, порознь — он first, я через пять минут, чтобы Рэй не увидел нас вместе, — и это уже было оно, уже началось: прятки, осторожность, две минуты интервала между лифтами.

В машине он молчал.

Но одну вещь сделал. На каком-то повороте, не глядя на меня, он нашёл мою руку на сиденье и накрыл её своей. И держал так, всю дорогу, молча, глядя вперёд, — и это простое, не сказанное вслух, было больше всего, что случилось на столе.

У моего дома он остановился.

— Мэтью, — сказала я.

— М.

— Завтра на работе... как мы...

— Чужие, — сказал он. — На людях — чужие. Вы это понимаете? Это не потому, что я вас стыжусь. Это потому, что кодекс, и потому, что если узнают, полетит не только моя голова, но и ваша. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Хорошо. — Он помолчал. — Идите. Поздно.

Я взялась за ручку двери. И обернулась.

— А это было? — спросила я. — Или это тоже «не было»?

Он посмотрел на меня. И впервые — впервые за всё время — улыбнулся. По-настоящему, не тенью, не уголком рта, а по-настоящему, и от этой улыбки его лицо стало совсем другим, молодым, почти незнакомым.

— Было, — сказал он. — И будет.

Я поднялась к себе, разделась, легла — и не могла уснуть, но уже не от того, что тело гудело недоведённое. Теперь оно было доведённое, спокойное, тяжёлое, довольное. Я лежала в темноте и слушала холодильник, и трогала пальцами свою руку — там, где он её держал, — и понимала одну вещь, ясно и окончательно.

Пути назад нет.

Раньше был. После бара — был. После первого поцелуя — был. После наказания — ещё был, тонкий, но был. А теперь нет. Теперь я знаю, как он смотрит, когда входит. Как у него срывается голос на моём имени. Как он держит мою руку в машине, не сказав ни слова. И жить, как раньше, — обычной собой, доброй счастливой Лирой, которая печёт печенье и ни во что не влипает, — я больше не смогу.

Я влипла.

По уши, безнадёжно, в директора, которого боится весь этаж, с которым мне нельзя, за которого мне страшно, — и, засыпая, я улыбалась в темноту, потому что, при всём ужасе положения, я не помнила, когда последний раз была так счастлива.

Глава 6. Правила

Наутро после того, что случилось на его столе, я не знала, как себя вести.

Это глупо, наверное. Мне двадцать шесть, я взрослая женщина, а я сидела в метро по дороге на работу и мучилась, как школьница: а что теперь? Как смотреть ему в глаза? Что говорить? Вчера он вёз меня домой, держал мою руку в машине, сказал «было и будет», — а сегодня понедельник, обычный понедельник, и он снова директор, а я снова новенькая, и между нами снова двадцать метров опенспейса.

Я вошла в здание, кивнула Рэю, поднялась на двадцать второй, и всё утро провела как на иголках, вздрагивая каждый раз, когда мимо проходил кто-то в тёмном костюме.

Он появился в девять. Как всегда — по левому проходу, не глядя ни на кого, застёгнутый, недоступный. Прошёл мимо моего стола, не замедлившись, не повернув головы, и скрылся в кабинете.

И я растерялась.

Умом я понимала: так надо. Так мы договорились ещё не словами, но по факту — на людях чужие. Но сердце-то не спрашивало ума. Сердце сжалось обиженно и глупо: вот, значит, как. Попользовался и забыл. Для него это ничего не значило. Для него это был просто... эпизод.

Я весь день себя накручивала — я это умею, я мастер по накручиванию, — и к обеду уже почти убедила себя, что вчерашнее было ошибкой, случайностью, что он сейчас жалеет, что вообще не знает, как теперь со мной, и лучше бы этого не было.

А потом на телефоне дрогнуло сообщение.

Рабочий мессенджер. От него. Одна строка:

«Перестаньте страдать. Я вижу отсюда.»

Я вскинула голову. Через весь зал, через стеклянную дверь, он сидел за своим столом и смотрел на меня — прямо, чуть насмешливо, — и когда поймал мой взгляд, чуть заметно приподнял бровь.

Телефон дрогнул снова.

«Вы весь день сидите как на похоронах. Люди заметят. Что случилось.»

Я закусила губу и напечатала:

«Ничего. Работаю.»

«Вы всё утро открываете и закрываете один и тот же файл. Я замечаю такие вещи.»

Я невольно улыбнулась — и тут же спрятала улыбку.

«Просто не знаю, как теперь,» — написала я честно. «После вчера. Вы прошли мимо и не посмотрели, и я подумала...»

Три точки. Пауза. Потом:

«Вы подумали глупость. Я прошёл мимо, потому что если бы я на вас посмотрел так, как хотел, весь отдел бы всё понял за одну секунду. Я не смотрю на вас на людях не потому, что мне всё равно. А потому, что мне слишком не всё равно, и это опасно.»

Я перечитала это.

И внутри у меня стало тепло и жидко, как всегда от него, — потому что вот так он умел: сказать самую нежную вещь самыми сухими словами, будто отчитываясь о рисках сделки, и от этого она звучала только вернее.

«А теперь,» — пришло следующее сообщение, — «соберитесь. Улыбайтесь. И задержитесь сегодня. Я вас не отпущу домой одну.»—

Я думала, он снова отвезёт меня домой. Как в тот раз.

Но машина свернула не туда.

Я заметила это не сразу — задумалась, глядя в окно, — а потом узнала мост, и поняла, что мы едем не в Асторию, а в другую сторону, в Манхэттен, вниз, к воде.

— Куда мы? — спросила я.

Он не ответил. Он смотрел в окно, и в свете фонарей я видела только половину его лица, и по этой половине ничего нельзя было прочитать.

— Мэтью.

— Ко мне, — сказал он наконец. Коротко. И, помолчав, добавил, будто это далось ему с трудом: — Если вы не против.

Я замерла.

Потому что за этим «ко мне» стояло что-то большое. Он ни разу меня к себе не звал. Всё, что между нами было, происходило на его территории власти — кабинет, стол, — или на нейтральной, в машине. А дом — это другое. Дом — это куда пускают не для того, чтобы взять, а для того, чтобы впустить.

— Не против, — сказала я тихо.

Он кивнул. И больше ничего не сказал всю дорогу, но его рука нашла мою на сиденье и накрыла, и держала до самого конца.

Он жил в Трайбеке, в доме с консьержем, который кивнул ему и посмотрел на меня — коротко, без выражения, как смотрят на то, чего раньше не видели.