— Докажите, — прошептала я.

Я сама не поняла, как это вырвалось. Прежняя я умерла бы. А эта — эта смотрела ему в глаза снизу вверх, с его ладонью на горле, и требовала.

Что-то полыхнуло в его лице.

— Докажу, — сказал он.

И взял меня прямо там, на своём столе, при опущенных наполовину жалюзи, в двадцати метрах от Вивьен Кросс, которая сидела где-то в переговорной со своими цифрами, — взял жёстко, собственнически, вцепившись пальцами в мои бёдра так, что назавтра остались следы, вжимаясь в меня до конца на каждом движении, будто хотел впечатать в моё тело, кому оно принадлежит.

— Скажи, — выдохнул он мне в шею. — Скажи, чья ты.

— Ваша.

— Громче.

— Ваша. — Я цеплялась за него, за его плечи, за его рубашку, и всё во мне плавилось, растворялось, сдавалось. — Ваша, ваша, только ваша...

— Вот именно, — сказал он, и вошёл так глубоко, что я вскрикнула, и он поймал этот крик губами. — Моя. И никакой Вивьен Кросс. Никого. Только ты. Запомни это своей глупой прекрасной головой.

Я кончила, вцепившись в него, задыхаясь, и он следом, вжав меня в стол, содрогнувшись, уткнувшись лицом в мои волосы, — и мы застыли так, тяжело дыша, в его кабинете, за опущенными жалюзи, посреди рабочего дня.

А потом пришла нежность.

Она всегда приходила после — вот эта, тихая, которую видела только я. Он выпрямился, посмотрел на меня — растрёпанную, зацелованную, дрожащую на его столе, — и осторожно убрал прядь волос с моего мокрого лица, заправил за ухо. И большим пальцем стёр слезинку с моей щеки, которую я не заметила.

— Дурочка, — сказал он тихо, без всякой злости, с одной только нежностью. — Придумала себе Вивьен Кросс. Три ночи не спала. — Он наклонился, поцеловал меня в лоб. — В следующий раз, когда тебе что-то покажется, — приди и спроси. Не молчи. Не отходи. Я не умею читать мысли, я умею только... вот это. — Он усмехнулся. — А это не всегда удобно объяснять потом коллегам, почему у директора мятая рубашка после обеда.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— У вас правда мятая рубашка.

— По вашей вине, Хартли.

— Я исправлю. — Я потянулась расправить ткань, и он поймал мою руку, поднёс к губам, поцеловал ладонь — коротко, буднично, и от этой будничности, от того, как естественно он это сделал, у меня снова защипало в глазах, уже по-другому.

Это и было то, чего я боялась потерять. Не секс. А вот это — ладонь у его губ, «дурочка», слеза, стёртая большим пальцем. То, чего у Вивьен Кросс с ним никогда не было и не будет. То, что было только моим.

Оуэн подошёл ко мне в тот же день, позже, у кофейного автомата.

Я потом много раз думала: он что, чувствовал такие вещи? Как хищник чувствует запах крови в воде? Три дня я ходила несчастная, гасила себя, отдалялась от Мэтью, — и Оуэн, который замечал всё, конечно, это увидел. Увидел трещину. И подошёл ровно тогда, когда трещина была шире всего, — правда, чуть опоздав, потому что за час до этого её уже заделали на директорском столе. Но он-то этого не знал.

— Ты какая-то не такая последние дни, — сказал он, наливая себе кофе, не глядя на меня. — Грустная.

— Всё нормально.

— Не нормально. — Он повернулся, прислонился к автомату, посмотрел на меня своими светлыми внимательными глазами. — Я же вижу, Лира. Ты всю неделю ходишь как в воду опущенная. Кто-то тебя обидел?

И вот что странно — в его голосе было сочувствие. Настоящее, тёплое. Не наигранное. Он спрашивал так, будто ему правда было не всё равно, будто он и вправду беспокоился, — и если бы я не знала, кто он и что он, я бы, наверное, растаяла, потому что мне и правда было плохо все эти дни, и мне и правда хотелось, чтобы кто-то спросил.

Вот в чём была его хитрость. Он подлавливал не на угрозе. Он подлавливал на доброте — на моей же доброте, на моей тяге к теплу. Он предлагал мне то, чего мне не хватало в минуту слабости: сочувствие. И если бы я его приняла — я оказалась бы должна. Ещё чуть-чуть в его паутине.

— Спасибо, Оуэн, — сказала я осторожно. — Правда. Но всё уже хорошо. Ерунда была.

— Ерунда, из-за которой не спят неделю. — Он мягко улыбнулся. — Знаешь, я тут подумал. Ты слишком хорошая для этого места, Лира. Тут все с зубами, все друг друга едят, а ты... ты не отсюда. Тебя тут сожрут. — Он отпил кофе. — Тебе нужен кто-то, кто будет тебя беречь. По-настоящему. А не использовать.

Я замерла.

Потому что это был выпад. Тонкий, обёрнутый в заботу, но выпад — «не использовать». Он метил в Мэтью. Он знал про нас — он всё знал с приёма, — и сейчас, под видом сочувствия, он вливал мне в ухо яд: тебя используют, ты игрушка, тебя выбросят. Ровно то, что я сама себе твердила всю неделю. Он не придумывал — он подхватывал мои же страхи и возвращал их мне, усиленные.

И на секунду — на одну постыдную секунду — это сработало. Что-то во мне откликнулось. Потому что страх, который живёт в тебе самой, всегда узнаёт свой голос со стороны.

А потом я вспомнила.

Вспомнила его руки на моём лице час назад. «Дыши». «Ты единственное настоящее, что случилось со мной за всю жизнь». Слезу, стёртую большим пальцем. Ладонь у его губ.

И яд не подействовал.

— Знаешь, Оуэн, — сказала я, и голос у меня был спокойный, ровный, я сама удивилась, — а меня как раз берегут. По-настоящему. Так что спасибо за заботу, но она не нужна.

Что-то мелькнуло в его лице — он не ожидал. Он рассчитывал застать меня в трещине, а трещина уже заросла.

— Ну-ну, — сказал он, и улыбка стала чуть жёстче. — Береги себя, Лира. Мало ли. Люди меняются. Сегодня берегут, завтра — фото в неудачном месте.

Он сказал это легко, почти шутливо, и отошёл со своим кофе, — но я услышала. Первый раз — прямую угрозу, вместо намёков. «Фото в неудачном месте». Он показал краешек ножа и тут же спрятал.

Я стояла у автомата с колотящимся сердцем.

Он не отступил. Он просто понял, что через ревность меня не взять, что эту дверь захлопнули, — и теперь пойдёт другим путём. Более прямым. Более опасным.

Я не рассказала Мэтью про эти слова. Опять не рассказала — по той же причине, что и всегда: боялась того, что он сделает. Час назад он вжимал меня в стол, говоря «моя», — и я слишком хорошо представляла, что станет с Оуэном, если Мэтью узнает про «фото в неудачном месте».

Так что я снова промолчала. Спрятала это в себе, к остальному.

И, поднимаясь вечером к себе домой по обледенелым ступеням — одна, потому что сегодня отказалась от машины ещё утром, сдуру, из-за придуманной Вивьен, — я думала о том, какая странная штука получается. Что моя ревность, глупая, из ничего, из линии чужого чулка, — на самом деле чуть не открыла Оуэну дверь. Что если бы Мэтью не подошёл, не прижал к столу, не сказал «дыши», — я бы сейчас, возможно, стояла в этой трещине, а рядом стоял бы Оуэн со своим тёплым сочувствием и своим ядом.

Он подлавливал на слабости. А моей слабостью была не гордость, не деньги, не страх.

Моей слабостью была любовь. И страх её потерять.

И Оуэн это понял раньше, чем я сама.

Глава 15. Платье

Платье я выбирала два часа.

Это глупо, я знаю. Но я стояла перед своим тощим шкафом в четверг вечером, перемерила всё, что у меня было, и всё было не то — слишком скромное, слишком офисное, слишком «новенькая из клиентского сервиса». А мне хотелось не этого. Мне хотелось, чтобы он увидел меня и забыл, как дышать. Мне хотелось наказать его — за неделю приказов, за «потерпите», за то, как он мучил меня на расстоянии, — наказать тем, что он будет весь вечер смотреть и не сможет прикоснуться.

Я купила новое. В обеденный перерыв, в магазине через квартал, потратив больше, чем стоило. Тёмно-синее, тонкое, с открытой спиной. Я никогда не носила ничего с открытой спиной.

Когда я надела его дома и посмотрела в зеркало, я сама себя не узнала. Из зеркала на меня смотрела не милая неловкая Лира, которая печёт печенье и всем улыбается, — а женщина, которая знает, чего хочет.