Они хотели, чтобы ушёл он. Логично, удобно, чисто. А я не хотела этого — потому что знала, что для Мэтью значит эта работа. Она была не просто карьерой. Она была всей его броней, всем, что он построил, чтобы никогда больше не оказаться тем мальчиком у телефона. Забрать у него отдел — всё равно что забрать доспехи у человека, который двадцать лет боялся выйти без них на улицу.

Я не могла его об этом попросить.

И я решила — снова, в который раз, — сделать по-своему. Уйти самой, несмотря на «репутационно неудобно». Пусть банк выкручивается как хочет. Я уволюсь, найду другую работу, любую, — я умею работать с людьми, меня возьмут куда угодно. А он останется при своём. При отделе, при власти, при броне. Целый.

Я так решила, пока спускалась в лифте.

И приехала к нему вечером, готовая объявить, что уже написала заявление, — и застала его собирающим коробку.

Личные вещи. Их было немного. Он складывал в картонную коробку какие-то бумаги, ручку, — и я увидела, поверх всего, две чашки. Белую и синюю. Он заворачивал их в бумагу, аккуратно, обе.

— Что ты делаешь, — сказала я.

— Собираюсь, — сказал он спокойно. — Я подал заявление сегодня утром. По собственному. Ухожу.

Мир качнулся.

— Что?! Нет! Нет, ты не можешь, я как раз шла тебе сказать, что уйду я, совет предложил, если один из нас уходит, они сохранят тебе...

— Я знаю, что предложил совет, — сказал он, не переставая заворачивать чашку. — Оканья мне сказала. Они хотели, чтобы ты меня уговорила уйти. Или чтобы ушла ты и они меня оставили. Верно?

— Да, но...

— Я решил за них, — сказал он. — Ушёл сам. До того, как ты успела уйти вместо меня. Я знал, что ты попытаешься. Ты всегда пытаешься.

Он поставил завёрнутую чашку в коробку.

— Мэтью. — У меня дрожал голос. — Это твоя жизнь. Твой отдел. Всё, что ты строил двадцать лет. Ты не можешь просто...

— Могу. — Он выпрямился и посмотрел на меня. — И знаешь что? Мне понадобилось тридцать семь лет и разбитые костяшки, чтобы это понять. Я строил всё это, чтобы стать неуязвимым. Чтобы меня не могли прижать. А потом появилась ты — и прижала меня так, как никакой банк, никакой долг, никакой звонок из детства. Ты сделала меня уязвимым насквозь. И оказалось, что это не страшно. Оказалось, что это — единственное, ради чего стоило всё остальное.

Он взял коробку.

— Мне не нужен отдел, — сказал он. — Мне не нужна власть над людьми, которые меня боятся. Двадцать лет мне казалось, что это и есть всё. А потом пришла девочка с обедом на ботинке и показала, что можно иначе. Что можно, чтобы тебя не боялись, а любили. Я выбираю это. Тебя. — Он посмотрел на меня. — Мне не нужен отдел, Лира. Мне нужна ты. И это не жертва. Это первый за двадцать лет выбор, который я делаю не из страха.

Я стояла и плакала, и не могла ничего сказать.

— А ты, — сказал он, — заявление своё порвёшь. Ты останешься. У тебя настоящий талант, тебя тут ценят — заслуженно, без всякого моего перевода. Ты сделаешь карьеру. А я... — он усмехнулся, — я найду, чем заняться. Мир большой. Впервые в жизни мне интересно, что в нём есть, кроме этого здания.

— Ты бросаешь всё, — прошептала я. — Ради меня.

— Нет, — сказал он. — Я наконец беру то, что хочу. Ради себя. А хочу я тебя. Разница есть, Лира. Всю жизнь я делал то, что должен. Впервые делаю то, что хочу.

В ту ночь мы впервые были вместе без страха.

Я это заметила не сразу, а посреди — когда поняла, что не прислушиваюсь. Раньше всегда, в кабинете, в машине, в переговорной, часть меня прислушивалась: не идёт ли кто, не откроется ли дверь, не поймают ли. Даже в его квартире эта настороженность жила во мне, потому что за нами всегда стояла угроза — кодекс, комплаенс, увольнение, Оуэн.

А теперь угрозы не было.

Он ушёл из банка. Оуэн уехал. Впервые за все эти месяцы мы были просто мужчина и женщина, которым никто ничего не мог сделать. И это оказалось совершенно новым ощущением — заниматься любовью, ничего не боясь.

Он был медленный. Он раздевал меня не спеша, будто у нас теперь было всё время мира, — а у нас и было, — и целовал каждый сантиметр, и я лежала под ним и впервые не подгоняла, не спешила урвать украденные минуты, потому что минуты больше не были украденными. Они были наши.

— Смотри, — сказал он тихо, приподнявшись, глядя мне в лицо. — Никто не войдёт. Никто не увидит. Никакого «через восемь минут». Можно медленно. Можно шуметь. Можно всё.

И он доказал мне это — медленно, обстоятельно, доводя меня снова и снова, слушая каждый мой звук, которого больше не нужно было стесняться. Я стонала в голос, впервые не зажимая рот, — и он от этих звуков терял голову, и в темноте его спальни, над спящим городом, мы были просто двое, которым наконец можно.

Когда всё кончилось, я лежала на его груди, и он гладил меня по спине, и мы молчали, и это было хорошее молчание.

— И что теперь, — сказала я наконец. — По-настоящему. Ты без работы. Я останусь в банке одна. Будем видеться по вечерам, как нормальные люди?

— Как нормальные люди, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Я никогда не был нормальным. Всю жизнь. Может, попробую. С тобой.

— Страшно?

— Очень, — сказал он честно. — Я не умею жить без брони. Двадцать лет не снимал доспехи. Не знаю, что под ними осталось.

Я приподнялась и посмотрела на него.

— Я знаю, — сказала я. — Под ними мужчина с одной чашкой, который купил вторую. Который слушал мой голос полгода, потому что ему было одиноко. Который остановился, когда я попросила. Там хороший человек, Мэтью. Просто напуганный. Я помогу тебе его вытащить.

Он смотрел на меня долго.

— Ты понимаешь, — сказал он тихо, — что ты единственная за всю мою жизнь, кто сказал, что во мне есть что-то хорошее, и говорил это всерьёз?

— Значит, все остальные были дураки, — сказала я и поцеловала его.

Он засмеялся — по-настоящему, редким своим смехом, — и притянул меня к себе, и мы уснули так, обнявшись, впервые за всё время не думая о завтрашнем дне.

Я не знала ещё, каким будет это «завтра». Ни где мы будем жить, ни кем он станет без своего банка. Впереди было пусто и неизвестно.

Но это было наше «пусто». Наше «неизвестно».

И я не променяла бы его ни на какую надёжную, безопасную, одинокую жизнь, которую знала раньше.

Глава 24. Первое утро

Первое утро его новой жизни я запомнила до мелочей.

Он ушёл из банка накануне — сам, подав заявление до того, как это сделали за него, — и вечером мы почти не говорили об этом, просто были вместе, тихо, оглушённые тем, как быстро всё кончилось. Двадцать лет карьеры, стеклянный кабинет, власть над целым этажом — всё это осталось позади, за одной подписью. И вот наступило утро, первое утро, когда ему некуда было идти.

Я проснулась раньше и лежала, глядя на него.

Он спал. По-настоящему спал — не так, как раньше, когда я заставала его уже на ногах, собранным, застёгнутым, с телефоном в руке. Он спал глубоко, расслабленно, и лицо у него было незнакомое: без той вечной складки между бровей, без напряжения, которое я привыкла видеть. Моложе. Спокойнее.

Я подумала: он, наверное, годами не спал вот так. Годами вставал по будильнику в пять, ехал в свой банк, надевал броню и держал в кулаке целый мир, чтобы тот не рассыпался. А теперь мир можно было отпустить. И тело его это поняло раньше головы — и просто спало, отсыпаясь за двадцать лет.

Он открыл глаза и не сразу понял, где он.

Я видела эту секунду растерянности — как он смотрит в потолок моей спальни, вспоминает, соображает, — а потом поворачивает голову и видит меня, и что-то в его лице отпускается.

— Который час, — пробормотал он хрипло, по привычке потянувшись за несуществующим телефоном.

— Не важно, — сказала я. — Тебе никуда не надо.

Он замер. И до него дошло — я видела, как доходит.

— Мне никуда не надо, — повторил он медленно, будто пробуя слова на вкус. — Впервые за двадцать лет мне... никуда не надо.