Этаж его увидел.

И этаж его испугался.

Не оборачиваясь открыто — но по всему пространству прошла волна: люди чуть выпрямились за столами, кто-то оборвал разговор на середине, женщина у принтера отступила от прохода, хотя он шёл не к принтеру, мужчина с телефоном у уха замолчал и отвёл взгляд. Пятнадцать взрослых людей одновременно сделали вид, что очень заняты, и сделали это ровно в ту секунду, когда открылись двери и стало видно его.

Он прошёл через весь зал, ни на кого не глядя, и вошёл в угловой кабинет, и закрыл за собой стеклянную дверь.

И только тогда этаж выдохнул.

Ко мне подошла женщина с планшетом и двумя карандашами в пучке.

— Хартли? — сказала она. — Я Джен. А вы чего в лифте застряли, выходите. — Она посмотрела на мои руки. — Это что?

— Это... — Я посмотрела на салфетку с курицей. — Это был обед.

— Ясно, — сказала Джен, ничего не поняв, и это было к лучшему.

Я вышла из лифта на негнущихся ногах.

— А кто это был? — спросила я тихо, кивнув в сторону углового кабинета. — Который со мной ехал.

Джен проследила за моим кивком.

Потом посмотрела на меня — быстро, оценивающе, с той жалостью, с какой смотрят на человека, который ещё не знает.

— Это, — сказала она, — мистер Кейн. Директор отдела.

— А.

— Вы ехали с ним в лифте.

— Ехала, — сказала я.

— Вдвоём.

— Вдвоём.

Джен помолчала.

— И как? — спросила она.

Я посмотрела на курицу в своей руке.

— Я уронила на него обед, — сказала я.

Джен очень медленно закрыла глаза, потом открыла.

— Пойдёмте, — сказала она. — Я покажу вам ваш стол. И где выбросить это. И где у нас, если что, аптечка, — она оглядела меня, — на всякий случай.

Отдел кадров располагался на седьмом, и это было единственное место в здании, похожее на то, откуда я пришла: ковролин, панельные перегородки, кулер с водой, на котором стояла бумажная табличка «НЕ ЛЬЁТ, ЖДИТЕ». Женщина усадила меня за стол сбоку от своего и выложила передо мной стопку.

— Это на подпись, — сказала она. — Это тоже. Это можно прочитать.

— А остальное нельзя?

Она подняла глаза. У неё были очки на цепочке и очень аккуратные ногти, обкусанные по краю лака, а не по краю ногтя.

— Остальное тоже можно, — сказала она без выражения. — Просто никто не читает.

Я начала читать.

Я дошла до третьей страницы, когда поняла, что она смотрит на меня.

— Вы правда читаете, — сказала она.

— Я быстро.

— Не в этом дело. — Она отодвинулась вместе со стулом и достала из ящика ещё одну стопку. — Вот, тогда это вам тоже.

Кодекс поведения. Сорок одна страница. Я нашла раздел с заголовком «Личные отношения» и прочитала его, потому что читала всё подряд, а не потому что он был мне интересен. Там было написано, что романтические или интимные отношения между сотрудником и лицом, имеющим прямое или косвенное влияние на его вознаграждение, продвижение или условия труда, подлежат обязательному раскрытию в течение сорока восьми часов, и что нераскрытие является основанием для прекращения трудовых отношений по инициативе работодателя без выходного пособия.

Я прочитала это один раз.

Потом, зачем-то, второй.

Потом поставила подпись внизу и придвинула стопку ей, и рука у меня была совершенно спокойная, и я это отметила — что рука спокойная, — и не поняла, зачем отметила.

— Двадцать второй, — сказала она, складывая листы. — Особые активы.

— Да.

— Вы оттуда, где принимают звонки?

— Клиентский сервис. Джерси-Сити.

— Мм.

Она выровняла стопку о стол. Один раз, второй, третий.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Вы три раза стукнули бумагой об стол.

Она посмотрела на меня поверх очков, и я увидела, как у неё чуть-чуть поднялись брови — не удивление, что-то другое, — и потом она сказала:

— У вас есть кто-нибудь на этаже, кого вы знаете?

— Нет.

— Ясно, — сказала она и убрала стопку в лоток.

Она не сказала ничего плохого. Она вообще ничего не сказала. Но я вышла от неё с ощущением, что мне выдали что-то, что нельзя вернуть, и внизу живота у меня было холодно, и я не могла бы объяснить почему.

Мы пошли вдоль окон.

— Кухня там, кофе там же, но кофе там ужасный, все ходят вниз. Принтер за колонной, если жуёт — не трогайте, зовите меня. Переговорные — вот эти четыре по правой стороне.

— А четвёртая?

Она не сбилась с шага.

— Первая, вторая и третья, — сказала она. — Бронируются в календаре.

Я обернулась. Четвёртая переговорная была последней в ряду, стеклянная, как остальные, с опущенными жалюзи, и внутри стоял стол и шесть стульев, и один стул был отодвинут от стола дальше других.

По дороге я косилась на угловой кабинет.

Стеклянная дверь была закрыта. За ней, на фоне окна во всю стену, темнел силуэт за столом — прямой, неподвижный, — и я быстро отвела глаза, потому что мне хватило одного раза за это утро, и потому что на ботинке этого силуэта до сих пор был мой рис.

— Ваше место.

Мы остановились.

Стол был у прохода, третий от окна, и на нём стоял монитор, клавиатура и телефон, и всё это было выровнено так ровно, как выравнивают, когда протирают. Стул был чистый. Экран чёрный.

— Компьютер вам заведут к обеду, — сказала Джен. — Логин придёт на почту, а почту вы получите вместе с логином, это у нас смешно устроено. Пока — вот. — Она положила на стол блокнот и ручку с логотипом банка. — Осваивайтесь.

Она уже уходила, когда я села и выдвинула нижний ящик.

Ящик был не пустой.

Я успела увидеть заколку — обычную, металлическую, с облезшим лаком, — тюбик крема для рук, скрученный с конца, как выжимают, наполовину сгрызенный карандаш и стопку визиток, стянутых резинкой, которая от времени стала белой и потеряла упругость. И ещё жёлтый стикер, приклеенный к внутренней стенке ящика, с одним словом, написанным чужим почерком, наклонным и быстрым: «спросить».

Я задвинула ящик.

Потом выдвинула снова.

— Джен, — сказала я.

Она остановилась в четырёх шагах и обернулась.

— Тут чьи-то вещи.

Она посмотрела на ящик. Я видела, как она на него смотрит: две секунды дольше, чем нужно, чтобы понять, о чём я.

— Я скажу уборке, — ответила она.

— Может, человек хватится?

— Не хватится.

Она сказала это ровно, доброжелательно, тем же голосом, каким говорила про принтер. И ушла.

Я сидела за чужим столом, у меня не было компьютера, почты и логина, и в нижнем ящике лежал чей-то крем для рук.

За окном по стеклу пошёл снег — не сверху вниз, а наискось и вверх, потому что на такой высоте он делает что хочет.

Планёрка была в девять сорок, и я узнала об этом за две минуты до, потому что все вокруг начали вставать.

Никто мне не сказал. Просто в какой-то момент по залу пошло движение — люди брали блокноты, кто-то допивал стоя, — и я встала тоже, потому что сидеть одной посреди встающего этажа было хуже, чем идти непонятно куда.

Переговорная номер два. Длинный стол, двенадцать стульев, стеклянная стена в зал.

Я вошла последней и села с краю.

— Не туда, — сказал кто-то.

Мужчина лет тридцати, тёмная рубашка без галстука, часы поверх манжеты, крупные, спортивные. Он улыбался.

— Не туда? — переспросила я.

— Туда, — он показал подбородком на противоположную сторону стола, — садятся те, кто говорит. Ты, — он посмотрел на меня внимательно, доброжелательно и совершенно без интереса к моему ответу, — сегодня не говоришь. Иди сюда.

Я перешла и села.

— Ник, — сказал он. — Валенти.

— Лира.

— Ага. — Он не назвал мою фамилию, и я почему-то отметила, что он единственный за всё утро, кто этого не сделал. — Ты из Джерси?

— Из клиентского сервиса.

— Из Джерси, — повторил он, как будто я подтвердила. — Ну ничего.

Рядом с ним сидел другой — светлее, тише, в вязаном джемпере, который стоил, наверное, как моя аренда за неделю, и который он носил так, будто не знал этого.