Но Мэтью стоял в моих руках, живой, не убийца, — потому что я успела.

Потому что из всех людей на земле только я могла его остановить.

И, обнимая его, чувствуя, как колотится его сердце, как дрожат его плечи, я поняла одну вещь, ясно и окончательно, сквозь весь ужас происходящего:

он готов был убить за меня.

И остановился только ради меня.

И что бы ни случилось теперь — а случиться должно было многое, — этого у нас уже никто не отнимет.

Дальше всё было как в тумане.

Прибежал Рэй, за ним ещё двое охранников. Кто-то вызвал скорую. Оуэна подняли с пола — он был жив, в сознании, стонал, лицо разбито, но жив, — и я, помню, поймала себя на диком, стыдном облегчении не за него, а за Мэтью: жив, значит, не убийство, значит, ещё не всё потеряно.

Оуэна увели вниз, к скорой. Он шёл, поддерживаемый с двух сторон, и у самой двери обернулся и посмотрел на меня — одним глазом, второй уже заплыл, — и в этом взгляде не было торжества, которого я боялась. Была пустота. Он проиграл всё, что хотел, — он не получил меня, не разбил нас, а получил только разбитое лицо и конец карьеры, потому что нападение он спровоцировал, но фото-то шантаж, и это тоже всплывёт. Он сжёг всех, включая себя. Такие люди всегда сжигают и себя.

Мэтью не сопротивлялся.

Он стоял посреди кабинета, в окровавленной рубашке, и позволил Рэю взять себя под локоть, и не отрывал глаз от меня. Только от меня. Весь мир вокруг рушился — сбегался народ, кто-то снимал на телефон, кто-то из руководства уже спускался с верхних этажей, — а он смотрел только на меня, будто я была единственное, что держало его на плаву.

— Всё будет хорошо, — сказала я ему одними губами, через весь кабинет. — Слышишь? Я с тобой.

Он чуть кивнул. И его увели — не в наручниках, но крепко, — в кабинет руководства, разбираться, объясняться, отвечать.

А я осталась стоять посреди разгромленного кабинета, одна, под взглядами ста человек, для которых я в эту минуту перестала быть милой новенькой Лирой и стала той самой — из-за которой директор чуть не убил человека. Женщиной в центре скандала. Той, ради которой.

Джен подошла ко мне, осторожно, и тронула за плечо.

— Лира, — сказала она тихо. — Пойдём. Тебе нельзя тут стоять. Пойдём, я тебя уведу.

Я позволила себя увести.

И, проходя через опенспейс, через расступающуюся толпу, чувствуя на себе сотни взглядов — потрясённых, любопытных, осуждающих, — я не опустила голову.

Я не пряталась. Впервые я не хотела быть незаметной, не хотела извиняться за то, что существую. Пусть смотрят. Да, это из-за меня. Да, он сделал это ради меня. Я не стыдилась ни его, ни себя, ни того, что между нами было.

Три месяца назад в этот офис вошла девочка, которая всем улыбалась и просила прощения за то, что уронила обед.

Через опенспейс, полный людей, шла женщина, за которую мужчина готов был сесть в тюрьму.

Я не знала, что нас ждёт впереди. Скандал, комплаенс, увольнения, может быть, полиция. Всё, чего я боялась, обрушилось разом, и обломки ещё падали.

Но одно я знала твёрдо, идя с высоко поднятой головой через притихший зал:

назад я не хочу.

Ни к прежней Лире, ни к прежней жизни, ни к безопасности, в которой меня никто никогда так не любил.

Что бы ни было дальше — я пройду это с ним.

Глава 20. Отстранение

Мэтью отстранили в тот же день.

Не уволили — пока. Отстранили от должности до окончания внутреннего расследования, с формулировкой, которую мне потом пересказала Джен: «в связи с инцидентом, повлёкшим причинение вреда сотруднику». Сухо. По-банковски. Как будто человека не били кулаками до крови на глазах у ста свидетелей, а просто «имел место инцидент».

Его увели с этажа под конвоем из двух охранников и человека из безопасности, и он не сопротивлялся, шёл ровно, с прямой спиной, в окровавленной рубашке, — и у самых лифтов обернулся и нашёл меня глазами в толпе.

Я стояла у своего стола, и меня трясло, и Джен держала меня за плечо.

Он посмотрел на меня — одну долгую секунду, — и я прочитала по его губам, беззвучно, через весь зал:

«Не бойся.»

А потом двери лифта закрылись, и его не стало.

Меня не тронули. В тот день.

Я сидела за столом, оглушённая, и не могла работать, и никто от меня этого не ждал. Вокруг гудел растревоженный улей — все шептались, все оборачивались на меня, все уже знали, что директора отстранили из-за романа с новенькой из клиентского сервиса, и что новенькая — это я.

Я стала главной новостью двадцать второго этажа.

Раньше меня бы это раздавило. Прежняя Лира сгорела бы со стыда, забилась бы в угол, извинялась бы перед всеми за то, что дышит. А я сидела прямо, смотрела в монитор, ничего не видя, и повторяла про себя одно: он жив, Оуэн жив, значит, не тюрьма за убийство. Значит, ещё можно бороться.

В обед меня вызвали в комплаенс.

Двадцать третий этаж, куда я раньше не поднималась. Стеклянный кабинет, женщина по фамилии Оканья — я слышала о ней, её боялись даже больше, чем Кейна, но по-другому: Кейна боялись как грозу, а её как аудитора. Она была спокойная, сухая, с двумя телефонами на столе, и смотрела на меня без всякого выражения.

— Садитесь, мисс Хартли.

Я села.

— Вы понимаете, зачем вы здесь.

— Понимаю.

— Расскажите мне о ваших отношениях с мистером Кейном.

И я рассказала.

Не всё — но правду. Что да, между нами была связь. Что да, мы её скрывали, нарушая кодекс. Что я знаю, что это моя вина тоже, не только его. Я говорила ровно, не оправдываясь, не плача, — я решила, что не буду ни выгораживать себя за его счёт, ни топить его, чтобы спасти себя. Я говорила правду, потому что врать я устала, потому что враньё и довело нас всех до этого дня.

Оканья слушала, не перебивая, делая пометки.

— А мистер Брайт? — спросила она. — Свидетели говорят, он пришёл в кабинет мистера Кейна с телефоном. Показал что-то. После чего началось... то, что началось. Что он показал?

Я молчала секунду.

А потом решила: хватит покрывать. Хватит нести всё одной. Оуэн начал эту войну — пусть отвечает.

— Фотографию, — сказала я. — Нас с мистером Кейном. Он снял её тайно и шантажировал меня ею несколько недель. Требовал, чтобы я была с ним мила, потом — чтобы ушла от Кейна. Угрожал отправить фото вам, если я откажусь. Вчера был последний срок. Сегодня он пришёл привести угрозу в исполнение.

Оканья подняла на меня глаза.

Впервые за весь разговор в её лице что-то изменилось.

— У вас есть доказательства шантажа?

— Переписка, — сказала я. — В рабочем мессенджере есть намёки. И... — я запнулась, — и, наверное, свидетели видели, как он постоянно ко мне подходил. Джен говорила, что мы «спелись». Я могу дать все свои переписки. Всё, что есть.

Оканья долго смотрела на меня.

— Мисс Хартли, — сказала она наконец. — Вы понимаете, что этим вы усложняете дело мистера Кейна ещё больше? Одно дело — нарушение кодекса о личных отношениях. Другое — избиение. Но если всплывёт, что за всем этим стоял шантаж, что мистер Брайт довёл ситуацию намеренно... это уже не просто драка. Это меняет всю картину.

— Я знаю, — сказала я. — Поэтому и говорю. Пусть будет вся картина. Целиком. Мне нечего больше скрывать. Я устала скрывать. От этого всем стало только хуже.

Она кивнула, медленно, и что-то записала.

— Хорошо, — сказала она. — Идите. И, мисс Хартли. — Она посмотрела на меня. — Не увольняйтесь сгоряча и никуда не уезжайте. Вы нужны как свидетель. Возможно, вы — единственное, что может ему помочь.

Когда я спустилась обратно на двадцать второй, меня перехватил Ник.

Он выглядел ужасно — бледный, взъерошенный, без своей обычной весёлости, будто из него выпустили весь воздух. Он затащил меня в пустую переговорную и закрыл дверь.

— Ли, — сказал он. — Это правда? Что Оуэн тебя шантажировал? Что он всё это подстроил?