— Валенти будет вокруг вас крутиться.

— Мэтью.

— Я не запрещаю, — сказал он быстро. — Я помню про ваше правило. Я просто... — Он сжал зубы. — Просто предупреждаю, что мне это будет тяжело. Смотреть.

Я повернулась к нему. И впервые за всё это время я услышала в его голосе не приказ, не контроль, не игру, — а что-то беззащитное. Он не запрещал. Он признавался, что ему будет больно. Это было совсем новое, и это было гораздо ценнее любого приказа.

— Тогда я сделаю так, — сказала я, — чтобы вам было не тяжело.

— Как.

— Увидите, — сказала я и улыбнулась в темноту.

Я ещё не знала как. Но я знала, что на этом корпоративе я найду способ показать ему — не Нику, не Оуэну, не всему отделу, а ему одному, тайно, — что я его. Что вся эта комната может смотреть на меня сколько угодно, а принадлежу я человеку, который стоит в углу с бокалом, который не пьёт, и делает вид, что меня не существует.

Я ещё не знала, что этот корпоратив он запомнит надолго.

И я — тоже.

Глава 8. Дом у озера

Он сказал мне об этом за день, в четверг, коротким сообщением, от которого у меня подпрыгнуло сердце.

«Завтра не приходите в офис. Скажитесь больной. Дэвид заберёт вас в девять.»

Я прочитала это и не сразу поверила. Не приходить в офис. Скупое, приказное — как всё у него, — но за этими словами стояло что-то, чего между нами ещё не было ни разу.

«Куда?» — написала я.

«Не ваше дело. Наденьте что-нибудь тёплое и удобное. Не каблуки.»

«Мэтью, я не могу просто прогулять работу.»

«Можете. Я ваш начальник, я вам разрешаю. Считайте это служебным заданием.»

«Каким заданием?»

«Секретным. В девять, Хартли. Не опаздывайте.»

И всё. Больше ни слова, сколько я ни спрашивала. Он умел вот так — захлопнуться, оставив меня гадать, — и знал, что этим сводит меня с ума вернее любого объяснения.

Я почти не спала той ночью. Не от тревоги — от того странного, детского, щекочущего чувства, которое бывает перед чем-то хорошим и неизвестным. Я перемерила всё, что у меня было тёплого и удобного, и остановилась на джинсах, свитере и ботинках без каблука, и всё равно полночи сомневалась, и разглядывала себя в зеркале, и злилась, что волнуюсь, как школьница.

Утром я написала Джен, что заболела. Соврала легко — я, которая не умеет врать, соврала легко, потому что впервые за все эти месяцы обман был не про то, что мы прячем, а про то, что нам хорошо.

В девять я вышла из подъезда.

Снега за ночь навалило — настоящего, чистого, ещё не тронутого городом, — и мой квартал стоял белый и тихий в утреннем свете, и у тротуара ждала чёрная машина, и Дэвид, увидев меня, вышел и открыл заднюю дверь, и впервые за всё время кивнул мне — коротко, почти приветливо.

— Доброе утро, мисс Хартли.

Я чуть не села мимо сиденья от удивления. Дэвид со мной заговорил. За все недели — первый раз.

— Доброе, — сказала я. — А... а куда мы?

— Не велено говорить, — сказал Дэвид с непроницаемым лицом, но мне показалось — только показалось, — что в уголке его рта пряталась улыбка. — Пристегнитесь. Дорога неблизкая.

Мэтью в машине не было.

Это меня удивило — я ждала его, — но на сиденье лежала записка, его почерком, прямым и резким:

«У меня дела до полудня. Дэвид отвезёт вас на место, я приеду позже. Не скучайте. И не мёрзните — на заднем сиденье плед.»

Плед действительно был. Клетчатый, мягкий, тёплый, дорогой — и совершенно не сочетающийся с этим строгим чёрным салоном, будто его купили специально, будто кто-то, кто никогда в жизни не думал о таких вещах, вдруг подумал: она может замёрзнуть. Пусть будет плед.

Я закуталась в него и смотрела в окно.

Город кончился незаметно. Сначала поредели дома, потом пошли мосты, эстакады, серые окраины, а потом вдруг — простор. Белые поля под снегом. Голые чёрные деревья вдоль дороги. Далёкие холмы в дымке. Я и забыла, что за пределами Нью-Йорка есть вот это — тишина, ширь, небо не нарезанное на куски крышами небоскрёбов.

Мы ехали почти два часа. Дэвид молчал, я молчала, играло тихое радио, и я закуталась в плед и смотрела, как за окном разворачивается зима, настоящая, деревенская, — и чувствовала себя так, будто меня украли из моей обычной жизни и везут в сказку, и я совсем не против.

Куда он меня везёт? Зачем? Что он задумал, этот невозможный человек, который не умеет говорить «хотите» и оставляет пледы на заднем сиденье?

Я не знала. И, кажется, впервые за долгое время не хотела знать заранее. Я просто ехала, закутавшись в тепло, сквозь белые поля, навстречу тому, что он для меня приготовил.

Машина свернула с шоссе на узкую дорогу, потом на ещё более узкую, и остановилась.

Дом стоял у воды.

Не особняк, не дворец — я почему-то ждала чего-то показного, дорогого, в его духе, — а простой деревянный дом, старый, крепкий, с высокой крышей и большими окнами, на берегу замёрзшего озера, в окружении сосен, под снегом. Из трубы шёл дым. Кто-то уже протопил.

— Приехали, — сказал Дэвид. — Ключ под ковриком. Мистер Кейн просил передать: располагайтесь. Он к часу.

Я вышла, и меня обняло морозным чистым воздухом, пахнущим снегом, хвоей и дымом, — и такой тишиной, какой в городе не бывает никогда. Только скрипел снег под ногами да где-то далеко каркнула ворона.

Ключ был под ковриком, как он и сказал.

Внутри было тепло и просто. Деревянные стены, камин, в котором потрескивал огонь, большой мягкий диван, накрытый пледами — такими же, как в машине, — и окна во всю стену, за которыми лежало белое озеро и стояли сосны в снегу. На столе кто-то оставил корзину — хлеб, сыр, фрукты, термос с чем-то горячим. И записка, опять его почерком: «Поешьте. Не ждите меня голодной.»

Я стояла посреди этого дома и не могла поверить.

Это было совсем не то, чего я ждала от него. Мэтью Кейн — это стеклянный кабинет, дорогие костюмы, чёрные машины, пустая квартира в Трайбеке с одной чашкой. А этот дом был живой, тёплый, человеческий. Дом, где хочется остаться. И он привёз меня сюда — тайно, спрятав от всего мира, от банка, от Оуэна, от правил, — в место, где мы могли быть просто мужчиной и женщиной.

Я обошла его весь. Потрогала корешки книг на полке — старые, зачитанные. Постояла у окна, глядя на озеро. Нашла на кухне две чашки — и засмеялась вслух, одна, в пустом доме, потому что подумала: везде, где он, теперь две чашки.

А потом я услышала машину.

Он приехал в час, как и обещал.

Я смотрела из окна, как чёрная машина останавливается у дома, как он выходит — и замерла, потому что не сразу его узнала.

На нём не было костюма.

Впервые за всё время — ни костюма, ни галстука, ни этой брони застёгнутого директора. Тёмный свитер, куртка, джинсы, ботинки. Он выглядел моложе. Проще. Как человек, а не как гроза двадцать второго этажа. И шёл он к дому иначе — не той прямой хозяйской походкой, которой шёл по офису, а свободнее, легче, будто здесь, вдали от города, с него что-то спадало.

Я выбежала на крыльцо, не набросив куртку, прямо в свитере, — и он поднял голову, увидел меня, и остановился на секунду у нижней ступеньки.

И улыбнулся.

По-настоящему. Той редкой улыбкой, ради которой я была готова на что угодно, — и здесь, на морозе, среди снега и сосен, без брони, эта улыбка была совсем другой. Открытой. Молодой.

— Вы приехали, — сказал он.

— Вы меня похитили, — сказала я, спускаясь к нему. — Я, между прочим, прогуляла работу. Меня уволит какой-то страшный директор.

— Я с ним поговорю. — Он поймал меня за талию, притянул. — Он мне кое-чем обязан.

— И чем же?

— Тем, что я всё утро сидел на совете директоров и думал не о цифрах, а о том, как вы едете сюда через снег и, надеюсь, не замёрзли. — Он коснулся моей щеки тыльной стороной пальцев — холодных с улицы. — Вы замёрзли. Почему без куртки?

— Выбежала.

— Дурочка, — сказал он, но так, что это слово было теплее любой нежности, и завёл меня в дом, обняв за плечи, и захлопнул дверь, отрезав нас от всего мира.