Он молчал секунду. Я чувствовала, как он смотрит на меня — как пытается понять, что только что произошло, почему дверь приоткрылась и снова захлопнулась.

— Лира.

— Мне правда нужно работать, мистер Кейн.

«Мистер Кейн». Я специально. Как пощёчина.

Он встал. Медленно. Я не смотрела, но чувствовала — по тому, как отодвинулся стул, как он выпрямился, как постоял ещё мгновение над моим столом.

— Хорошо, — сказал он наконец.

И это «хорошо» было не такое, как всегда. Не печать, не согласие. В нём была усталость. И что-то ещё — обида, может быть, которую он не умел показывать, и оттого она прозвучала холоднее, чем он хотел.

Он ушёл к своему кабинету. Я слышала его шаги, потом — как закрылась стеклянная дверь.

Я досидела до того, что зал совсем опустел. Свет над дальними рядами погас. Осталась только моя лампа и полоска света из его кабинета в углу.

Мы оба были здесь. В двадцати метрах друг от друга. Оба одни. Оба несчастные — я знала теперь, что и он тоже, я слышала это в его усталом «хорошо». И между нами лежали эти двадцать метров, которые я сама превратила в пропасть из-за гладкого узла чужих волос.

Я могла бы встать. Пройти эти двадцать метров. Постучать в стекло. Сказать: прости, я дура, я всё придумала.

Я не встала.

Гордость, страх, обида, три бессонные ночи — всё это держало меня на стуле крепче любых цепей. Я собрала вещи и ушла, не взглянув на его дверь.

И в лифте, спускаясь одна, я наконец расплакалась — тихо, некрасиво, размазывая тушь, — оттого что всё так глупо, так больно, и оттого что я сама это устроила и сама не могу остановить.

Я не знала, что за всем этим уже наблюдают.

Что человек, которому нужна была моя трещина, все эти дни следил, как она растёт. Как я отдаляюсь от Мэтью. Как между нами ширится холод.

И терпеливо ждал своего часа.

Глава 14. Дистанция

Холод продержался почти неделю.

Почти неделю мы играли в эту страшную игру — я держала дистанцию, он то давил, то отступал, то подходил по-человечески, а я захлопывалась каждый раз, стоило мне увидеть Вивьен Кросс в его кабинете или услышать, как она зовёт его по имени через зал. Мы оба извелись. Я похудела, он стал резким со всеми, отдел ходил на цыпочках, не понимая, что нашло на директора.

А потом он перестал играть.

Это случилось в пятницу — в последний день, когда Вивьен Кросс была у нас, её сделка закрывалась, и она должна была вернуться на свой сороковой этаж и больше не появляться. Я этого ещё не знала. Я знала только, что всю неделю таяла от ревности и гордости, и что силы держаться у меня кончались.

Он подошёл к моему столу днём. При всех.Днём. При всех. Чего никогда не делал — мы же были чужие на людях, это было первое правило. А тут он прошёл через весь зал, остановился у моего стола, и сказал ровным рабочим голосом, так, чтобы слышали соседи:

— Хартли. Зайдите ко мне по «Гринлейн». Через пять минут.

И ушёл.

Я похолодела. Потому что «зайдите по Гринлейн» на нашем тайном языке не значило ничего про Гринлейн. Это значило «нам надо поговорить», и по тому, как он это сказал, — ровно, коротко, не глядя на меня, — я поняла, что он злится.

Я зашла через пять минут. Он опустил жалюзи — наполовину, как для рабочей встречи, — и стоял у окна, спиной ко мне, и не обернулся, когда я вошла и закрыла дверь.

— Закройте на замок, — сказал он.

Я закрыла.

— Что происходит, — сказал он, всё ещё не оборачиваясь.

— Ничего. Работаю.

— Три дня, — сказал он. — Три дня вы отвечаете мне, как автоответчик. «Хорошо». «Поняла». Вы отказались от машины. Вы не смотрите на меня. Вы вздрагиваете, когда я подхожу, и не так, как раньше вздрагивали. — Он повернулся. — Что случилось, Лира.

И я, вместо того чтобы промолчать, вместо того чтобы выдержать, — я, дура, взорвалась.

— А вы не знаете? — сказала я, и голос задрожал. — Правда не знаете? Вивьен Кросс не подскажет?

Он посмотрел на меня. Долго. И до него начало доходить — я видела, — и в глазах у него появилось что-то, чего я не ожидала. Не вина. Не смущение.

Что-то похожее на облегчение. И — я готова была его убить — на веселье.

— Вивьен Кросс, — повторил он медленно.

— Не смейте улыбаться!

— Я не улыбаюсь.

— Улыбаетесь! Вы стоите и улыбаетесь, а она третий день сидит в вашем кабинете, закидывает ногу на ногу, смеётся, наклоняется к вам, и вы встали ей навстречу, вы никогда ни перед кем не встаёте, а перед ней встали, и...

— Лира.

— ...и она вам подходит, она из вашего мира, высокая, гладкая, в костюме за мою зарплату, и не роняет обед в лифте, и не печёт печенье, как дура, а я просто...

— Лира.

— ...а я просто новенькая, которую вы подобрали, потому что было удобно, и я всё понимаю, я не идиотка, я просто решила отойти сама, пока не поздно, пока я не...

— Лира. — Он оказался передо мной в два шага, взял моё лицо в ладони, заставил замолчать. — Дыши.

Я задохнулась на полуслове.

— Ещё раз, — сказал он тихо. — Медленно. Дыши.

Я вдохнула. Выдохнула. У меня текли слёзы, я даже не заметила, когда начала плакать.

— А теперь послушай меня, — сказал он, не отпуская моего лица, глядя мне в глаза. — Внимательно. Потому что я скажу это один раз.

— Вивьен Кросс, — сказал он, — работает в инвестиционном восемь лет. Мы делали вместе четыре сделки. Она умная, жёсткая и профессиональная, и я встал ей навстречу, потому что она старше меня по одной из структур и потому что так принято между людьми моего уровня, — это называется деловой этикет, Лира, а не то, что ты себе придумала за эту неделю.

— Она наклонялась к вам...

— Она показывала мне колонку в отчёте. — Он чуть сжал моё лицо. — И знаешь, о чём я думал, пока она мне её показывала? Я думал: почему Хартли третий день пишет мне «хорошо» и «поняла», как чужому. Я думал об этом на встрече. На совещании. Ночью. Я, который двадцать лет умел думать только о работе, сидел напротив Вивьен Кросс, смотрел в её отчёт и думал о тебе. О том, что я, кажется, что-то сделал не так, и не понимаю что.

Я моргнула.

— Вы... думали обо мне? Пока она...

— Я всё время думаю о тебе, — сказал он, и это прозвучало почти сердито, будто он злился на себя за это. — В этом всё дело. В этом вся проблема. Я не думал ни о ком и ни о чём, кроме дела, двадцать лет, — а потом пришла ты со своей курицей и своим печеньем, и теперь я думаю о тебе на встречах с советом директоров. Ты сломала меня, Лира. Полностью. И ты стоишь тут и рассказываешь мне про Вивьен Кросс.

Он отпустил моё лицо — только чтобы взять меня за плечи, развернуть и прижать спиной к своему столу, встав между моих ног, близко, так что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть на него.

— Ты правда думаешь, — сказал он тихо, опасно, — что мне нужна гладкая женщина в дорогом костюме? Что мне не хватало в жизни ещё одного холодного человека, который знает себе цену и закидывает ногу на ногу? У меня этого было двадцать лет. Целый этаж таких. Целый банк. Я сам такой.

Его рука легла мне на горло — не сжимая, тем самым движением, от которого у меня всегда подкашивались ноги.

— А потом появилась ты, — сказал он. — Которая роняет обед. Которая краснеет. Которая шлёт открытки должникам и плачет над чужими стариками. Которая не умеет врать, у которой всё на лице написано, которая приходит ко мне со своей добротой, как с оружием, и разоружает меня начисто. Ты думаешь, это делает тебя хуже Вивьен Кросс? — Он наклонился к самому моему уху. — Это делает тебя единственной. Ты — единственное настоящее, что случилось со мной за всю мою жизнь. И ты стоишь тут и ревнуешь меня к женщине, чьего отчёта я даже не запомнил.

Я задрожала. От его голоса, от руки на горле, от близости, от того, как он это говорил — грозно, почти зло, и всё равно это было самое нежное, что мне когда-либо говорили.