— Правда.

Он провёл рукой по лицу.

— Господи, — сказал он. — А я-то. Я думал, вы с ним... ну, что у вас что-то. Я даже ревновал, представляешь? Психовал, что ты со мной отшилась, а с ним вечно. А он тебя, оказывается...

— Ник, ты не знал.

— Я должен был! — Он стукнул кулаком по столу. — Я его друг, я его двадцать раз видел с этим телефоном, я замечал, что он на тебя как-то не так смотрит, — и ничего. Ничего не сделал. А ведь всё это, — он обвёл рукой в сторону разгромленного кабинета, — всё это началось с нашего дурацкого пари. С моего дурацкого пари. Я его затеял. Я.

Он сел, обхватив голову руками.

Мне стало его жалко — по-настоящему. Ник был легкомысленный, шумный, но не злой, совсем не злой, и он сейчас искренне мучился.

— Ник, — сказала я, садясь рядом. — Пари затеяли вы вдвоём. Но шантаж придумал он один. Обида — его. Ты тут ни при чём. Ты просто дурачился, а он...

— А он всерьёз, — тихо сказал Ник. — Да. Он всегда был такой. Тихий, а внутри — знаешь. — Он поднял на меня глаза. — Ли. Скажи, чем помочь. Кейну. Тебе. Что угодно. Я серьёзно. Я был свидетелем, я видел, как Оуэн пришёл первый, как он начал. Я всё расскажу, кому надо, как было. Кейн — сволочь, конечно, гонял нас, но... но он остановился ради тебя. Я видел. Так не гоняют, если не любят.

Я сжала его руку.

— Спасибо, Ник, — сказала я, и у меня защипало в глазах. — Расскажи. Правду. Это всё, что нужно.

— Расскажу, — сказал он твёрдо. — Слово.

И впервые за весь этот страшный день мне стало чуточку легче. Потому что я поняла, что не одна. Что за Мэтью — вопреки всему, вопреки страху, который он наводил на весь этаж, — найдутся люди, готовые сказать правду. Начиная с Ника, которого он гонял по работе месяцами.

Так не гоняют, если не любят, сказал Ник.

Он, конечно, имел в виду не то. Но он был прав больше, чем думал.

Вечером я поехала к нему.

Я не спрашивала, можно ли, — просто взяла такси до Трайбеки, назвала консьержу его фамилию, и консьерж, который раньше кивал Кейну и не смотрел на меня, теперь посмотрел на меня внимательно, будто узнал, и позвонил наверх, и Мэтью сказал впустить.

Он открыл дверь сам.

Он переоделся — рубашка была чистая, — но руки выдавали всё: костяшки разбиты, содраны, одна рука перевязана. Лицо усталое, серое, но спокойное. Слишком спокойное.

— Ты пришла, — сказал он, и в голосе было удивление, настоящее, будто он не ожидал.

— Конечно пришла. — Я вошла, обняла его, осторожно, боясь задеть руки. — Куда я денусь. Ты как?

— Меня отстранят окончательно, — сказал он ровно, закрывая дверь. — Скорее всего, уволят. Возможно, будет иск от Брайта — за причинение вреда. Возможно, дело дойдёт до полиции, если он захочет. Карьере конец в любом случае. Восемь лет коту под хвост.

Он говорил это спокойно, перечислял, как перечислял всегда, — сроки, риски, последствия, — и это спокойствие меня пугало.

— Мэтью...

— И знаешь, что странно, — сказал он, и впервые в его голосе появилось что-то живое. Он подошёл к окну, посмотрел на город. — Я не жалею.

— Что?

— Я думал, что буду жалеть. Я всю жизнь строил эту карьеру. Я отказался от всего ради неё — от друзей, от нормальной жизни, от того, чтобы кого-то к себе подпускать. Я стал тем, кем стал, потому что решил однажды, что контроль важнее всего, что если всё держать в руках, тебя не смогут ранить. — Он повернулся ко мне. — И вот я потерял контроль. Полностью. Впервые за двадцать лет. Я избил человека при ста свидетелях, потому что он посмел тебя тронуть — вернее, солгать, что тронул. Я разрушил всё, что строил. И я не жалею. Я бы сделал это снова.

— Не говори так.

— Это правда. — Он подошёл ко мне, взял моё лицо в свои разбитые руки, осторожно. — Когда он сказал, что трогал тебя, — я не думал. Впервые в жизни я не думал. Я просто знал, что убью его. И знаешь, что меня остановило? Не разум. Не страх тюрьмы. Не карьера. Ничего из того, что раньше меня всегда останавливало.

— Что тебя остановило?

— Ты, — сказал он просто. — Твой голос. Ты сказала «ради меня». И это оказалось сильнее всего остального. Сильнее двадцати лет контроля. — Он смотрел мне в глаза. — Ты понимаешь, что это значит? Ты — единственное, что сильнее меня. Единственное, чему я подчиняюсь. Это должно меня пугать. А меня не пугает. Мне впервые за всю жизнь... спокойно.

У меня текли слёзы, я даже не заметила когда начала.

— Я хотела уйти от тебя, — выпалила я. — Сегодня. Я собиралась сегодня сказать тебе, что всё кончено. Чтобы спасти тебя. Оуэн поставил условие — уйди сама, или я отправлю фото. И я решила уйти. Я репетировала перед зеркалом, как буду тебе врать, что разлюбила. Вчерашняя ночь — это было прощание. Я прощалась с тобой, а ты не знал.

Он замер.

— Так вот что это было, — сказал он тихо. — «Как будто уезжаешь».

— Да.

— Ты собиралась разбить нам обоим сердце, — сказал он, — чтобы спасти мою карьеру.

— Да.

— Дурочка, — сказал он, и это прозвучало нежнее любого признания в любви. Он притянул меня к себе, прижал, уткнулся лицом в мои волосы. — Глупая, невозможная, добрая моя дурочка. Ты правда думала, что карьера мне важнее тебя? После всего?

— Я думала, что защищаю тебя.

— Ты меня защищала весь этот месяц, — сказал он. — Одна. Несла это одна, врала мне, мучилась, — чтобы я не наделал глупостей. — Он отстранился, посмотрел на меня. — И я всё равно наделал. Так что твоя жертва была напрасной. Прости меня. Ты держала это одна, а я не удержался в первую же секунду.

— Ты держался месяц, — сказала я. — Ты терпел мою ложь, мои увёртки, Оуэна рядом со мной — целый месяц. Ты сломался только когда он соврал про то, что трогал меня.

— Да. — Что-то потемнело в его лице. — Вот этого я не смог. Мысли, что он... — Он не договорил. — Не смог.

Я обняла его крепче.

— Всё, — сказала я. — Хватит. Теперь мы вместе. Что бы ни было — вместе. Больше никаких тайн, никаких «я одна справлюсь», никаких прощаний. Договорились?

Он держал меня и молчал.

— Договорились? — повторила я.

— Договорились, — сказал он наконец. — Никаких тайн.

И той ночью, в его квартире, где на полке стояли две чашки, он любил меня не как раньше.

Не властно, не контролируя, не ведя. Он держал меня так, будто боялся, что я исчезну, — медленно, отчаянно, лицом к лицу, не отрывая взгляда. Его разбитые руки были осторожны, а сам он — беззащитен, как никогда, потому что в этот день он потерял всё, кроме меня, и теперь я была единственным, что у него осталось, и он держался за меня, как держатся за последнее.

Мы лежали лицом к лицу на его кровати. Он входил медленно, почти осторожно — его разбитые костяшки болели, и он не мог опираться на руки как обычно. Поэтому я обхватила его ногами, притянула ближе, и он двигался короткими, глубокими толчками, глядя мне в глаза всё время.

— Не уходи от меня, — шептал он в губы. — Что бы ни было… даже чтобы спасти… никогда больше не пытайся уйти.

Я целовала его разбитые губы, его скулы, место под ухом. Проводила пальцами по его спине, чувствуя, как дрожат мышцы.

Он кончил тихо. Почти беззвучно. Только сильнее прижал меня к себе и выдохнул моё имя в волосы. Я последовала за ним — долгий, тёплый оргазм, больше похожий на волну облегчения, чем на вспышку.

Потом мы лежали, переплетённые, и он гладил меня по спине разбитой рукой, пока не уснул.

Впервые за много лет — по-настоящему уснул.

Я ошибалась, конечно.

Но в ту ночь я этого ещё не знала. В ту ночь я просто спала в объятиях человека, который разрушил свою жизнь ради меня и не жалел об этом, — и это был, несмотря ни на что, один из самых счастливых снов в моей жизни.

Глава 21. Ожидание

Самое странное началось потом.

После того как Оуэна увели к скорой, а Мэтью — наверх, в кабинеты руководства, после того как я прошла через притихший зал с высоко поднятой головой, — наступила тишина. Не тишина покоя. Тишина ожидания, тяжёлая, как воздух перед грозой, которая уже была, но обещает вторую.