— Почему вы просите именно об этом, — сказал он медленно. — Именно сейчас.

И я поняла, что выдала себя. Что этой просьбой я подтвердила всё, о чём он догадывался, — что есть что-то, что есть кто-то, что я боюсь того, что он сделает.

Лифт остановился. Первый этаж. Двери открылись.

— Идите домой, Лира, — сказал он тихо. — И подумайте, доверяете вы мне или нет. Потому что нельзя любить человека и не доверять ему. Одно из двух неправда.

Он вышел первым.

А я осталась в лифте, и двери закрылись, и я поехала обратно наверх, одна, потому что забыла выйти, — и стояла, прислонившись к стене, и думала, что он прав.

Нельзя любить и не доверять.

Но и нельзя доверять человеку то, что он использует, чтобы уничтожить себя.

И между этими двумя правдами не было места, где я могла бы встать.

Глава 18. Трещина

После того лифта что-то надломилось.

Не разбилось — надломилось, тонко, как надламывается лёд под ногой, ещё держит, но ты уже слышишь треск.

Мэтью стал другим.

Он не отдалился открыто — по-прежнему были вечера, была его квартира, были две чашки на полке, синяя рядом с белой. Но между нами появилось то, чего раньше не было: он перестал спрашивать. Раньше он давил, допрашивал, требовал правды — телом, словами, взглядом. Теперь он замолчал. И это молчание было хуже любого допроса.

Он смотрел на меня иногда — долго, задумчиво, — и я видела, что он что-то решает про себя, взвешивает и решает про себя, как всегда, и что в этих расчётах я перестала быть однозначной величиной. Он больше не был уверен во мне. И самое страшное — он был прав, что не уверен, потому что я действительно ему врала, каждый день, и он это чувствовал, хоть и не знал о чём.

— Ты стала грустная, — сказал он однажды ночью, в темноте, когда думал, что я сплю.

Он редко говорил мне «ты». Только когда забывался.

— Раньше ты всё время улыбалась, — сказал он тихо, гладя меня по волосам. — С первого дня. Ты вошла в этот проклятый лифт со своим обедом и улыбалась, как будто мир хороший. Я тогда подумал — надолго ли её хватит в этом месте. Оно всех ломает. — Пауза. — А сломал, кажется, я.

Я лежала с закрытыми глазами и не дышала, чтобы он не понял, что я слышу.

— Я не умею иначе, — сказал он ещё тише, почти себе. — Я не умею с человеком, который светится. Я умею только брать. И я боюсь, что заберу и это. Что через год ты будешь такая же, как все тут. С зубами. И я даже не замечу, когда это случится, потому что буду занят тем, что тебя люблю.

Он замолчал.

А я лежала в темноте, и у меня текли беззвучные слёзы, и я не могла их вытереть, чтобы он не заметил, — потому что он только что впервые сказал это слово, сам того не желая, думая, что я сплю.

Люблю.

Он сказал «буду занят тем, что тебя люблю».

И я не могла ни обнять его, ни ответить, ни признаться, что слышала, — потому что тогда пришлось бы рассказать всё, а рассказать всё значило погубить его. И я лежала, глотая слёзы, самая счастливая и самая несчастная женщина в Нью-Йорке одновременно, любимая и лгущая, и понимала, что так больше нельзя.

Что-то должно было сломаться. Скоро.

Я просто не знала, что.

Мы почти поссорились в понедельник.

Это было ново — мы не ссорились раньше, по-настоящему. Были стычки, была та первая ярость перед поцелуем, но не ссоры. А тут — настоящая, тихая, взрослая, страшная.

Мы ужинали у него. Он готовил редко, но в тот вечер приготовил — что-то простое, пасту, и это само по себе было признанием, потому что человек, у которого была одна чашка, вдруг стоял у плиты для меня. И я должна была быть счастлива, а я сидела за столом, думая об Оуэне, о фото, которого ещё не видела, но чувствовала, что оно есть, — и была где-то не здесь.

— Ты опять не со мной, — сказал он, поставив тарелку.

— Я с тобой.

— Нет. — Он сел напротив. — Ты здесь телом. А где-то ещё — головой. Уже которую неделю. И я устал делать вид, что не замечаю.

— Мэтью...

— Это Брайт?

Я подняла голову слишком резко.

— Что?

— Я спрашиваю прямо, — сказал он ровно, но я видела, чего ему стоит эта ровность. — Между тобой и Брайтом что-то есть? Он тебе нравится? Ты жалеешь, что выбрала меня, а не его? Скажи прямо, я выдержу.

— Нет! — Я почти закричала. — Нет, господи, нет. Как ты вообще можешь...

— А что тогда? — Он не повышал голоса, и это было хуже крика. — Что, Лира? Потому что что-то есть. Я не идиот. Ты вздрагиваешь, когда приходит сообщение. Ты врёшь про то, где была. Ты смотришь на меня иногда так, будто прощаешься. И либо ты мне скажешь, что происходит, либо...

— Либо что?

Он замолчал.

— Либо я перестану верить, — сказал он тихо. — А я очень не хочу переставать. Я потратил тридцать семь лет на то, чтобы не верить никому, и ты — первая, кому я поверил. Не отнимай это у меня. Пожалуйста.

«Пожалуйста».

Он никогда не говорил «пожалуйста». И вот сказал — тихо, глядя в тарелку, — и это было так на него не похоже, так беззащитно, что у меня разорвалось сердце.

Скажи ему, кричало всё во мне. Скажи прямо сейчас. Вот же он, открытый, готовый услышать, — скажи, и вы вместе что-нибудь придумаете.

И я открыла рот.

И увидела — ясно, как наяву, — как меняется его лицо, когда он услышит имя Оуэна. Как оно становится тем самым, спокойным, страшным. Как он встаёт из-за стола. Как всё катится к краю.

И я закрыла рот.

— Просто устала, — сказала я. — Столько работы. Прости. Я буду лучше.

Он посмотрел на меня долго. И я увидела, как в его глазах гаснет что-то, — та надежда, с которой он сказал «пожалуйста».

— Хорошо, — сказал он.

Но это «хорошо» было не его печатью. Это было «хорошо» человека, который сдался. Который понял, что ему не скажут правду, и решил больше не просить.

И вот тогда я поняла, что теряю его уже сейчас. Не завтра, когда солгу и уйду. А прямо сейчас, за этой тарелкой пасты, которую он приготовил для меня своими руками.

Оуэн нанёс удар в среду.

Он подошёл к моему столу днём, при всех, спокойный, вежливый, и положил передо мной телефон экраном вверх.

— Посмотри, — сказал он тихо.

На экране была фотография.

Я не сразу поняла, что это. А потом поняла, и у меня похолодело всё внутри. Это были мы — я и Мэтью. Снято издалека, через стекло, вечером: его кабинет, опущенные наполовину жалюзи, и в щель между планками — мы. Он и я. Слишком близко для начальника и подчинённой. Его рука у моего лица.

Снимок был нечёткий, зернистый, но узнаваемый. Ни на что другое это не тянуло.

— Красивое фото, — сказал Оуэн. — Я его берегу. Давно.

Я подняла на него глаза.

— Чего ты хочешь, — прошептала я. — Только скажи прямо. Хватит игр.

— Прямо? — Он присел на край моего стола, свободно, будто мы обсуждали отчёт. — Хорошо. Прямо. Я устал ждать, Лира. Устал от кофе по вторникам и обедов по четвергам. Мне это надоело. Я хочу, чтобы ты ушла от него.

— Что?

— Ушла. Порвала. Сама. — Он смотрел на меня спокойно. — Скажешь ему, что это была ошибка, что ты не хочешь продолжать, что между вами всё кончено. И тогда я удалю фото. И мы забудем всё, как страшный сон.

— Ты не в своём уме.

— Я в полном уме. — Он наклонился ближе. — Подумай сам. Если ты уйдёшь от него сама — он в безопасности. Никто ничего не узнает, карьера цела, всё хорошо. Ты его спасаешь. А если нет — я отправляю это фото в комплаенс. И тогда ему конец. Выбор простой: он без тебя, но целый, — или он с тобой, но уничтоженный. Что выберешь?

Я смотрела на него и не могла говорить.

Потому что это была идеальная ловушка. Он нашёл мою единственную слабость — мою любовь к Мэтью, мой страх за него — и построил на ней капкан, из которого не было выхода. Уйти от Мэтью, разбить ему сердце, солгать, что не люблю, — чтобы спасти. Или остаться — и погубить.

— Зачем тебе это, — сказала я тихо. — Ты же меня не получишь всё равно. Если я уйду от него — я не приду к тебе. Ты это знаешь.