Я похолодела.

— Не нервничаю.

Он обернулся. Посмотрел на меня — тем своим взглядом, который читал всё, — и я поняла, что балансирую на грани, что ещё немного, и он вытянет из меня правду, а вытянуть правду он умел.

— Лира. — Он подошёл. — Мы договорились. Держаться от него подальше. Я закрыл глаза на то, что вы обедаете и пьёте кофе, потому что вы объяснили — убегать подозрительно. Хорошо. Я поверил вам. Но теперь этого стало слишком много, и я хочу понять почему.

— Просто работа, — сказала я, и голос предательски дрогнул.

Он услышал. Конечно услышал.

Что-то изменилось в его лице — он понял, что я вру, и решил не давить словами. Он взял меня за подбородок, поднял моё лицо, и в глазах у него была не злость, а что-то тёмное, испытующее.

— Вы мне врёте, — сказал он тихо. — Я не знаю о чём. Но врёте. Я это чувствую.

— Мэтью, — сказала я.

— Не лгите мне ещё раз. Прошу. — Он стоял близко, и в его лице не было злости, только что-то тёмное, испытующее, усталое. — Просто скажите, что происходит.

И я поняла: словами я или солгу, или скажу правду, и то и другое его погубит. Оставалось одно. Единственное, чем я могла ответить ему так, чтобы это не было ни ложью, ни правдой, а было всем сразу.

Я вспомнила дом у озера. Как отложила это тогда глубоко, сама не зная зачем. Вот зачем.

Я шагнула к нему и поцеловала сама — не отвечая на поцелуй, а начиная его. И когда он на секунду застыл, не поняв, кто теперь ведёт, я взяла его руку и положила себе на горло, туда, куда он клал её всегда. Только теперь это сделала я.

— Тише, — сказала я его же словом.

Он выдохнул сквозь зубы, коротко, и я почувствовала под его ладонью свой пульс и то, как этот выдох что-то в нём сорвал.

— Это не ответ, — сказал он. Но голос был уже не тот. Ниже. С трещиной.

— Это единственный, который у меня есть.

Я расстёгивала его рубашку сама, сверху вниз, медленно, и смотрела не на пуговицы, а на его лицо. Как у него меняется дыхание. Как его ладони, привыкшие вести, замирают, не зная, куда себя деть, если не командовать. Как сходит с него вся гладкая броня, за которой он прятал себя от всех — и от меня. Здесь, в полутьме его спальни, впервые её снимала я.

— Лира. — Моё имя вышло у него почти как просьба.

— Молчи, — сказала я. — Хоть раз ничего не решай. Просто дай мне.

Я расстегнула его ремень, брюки, высвободила его — твёрдого, тяжёлого, — и по тому, как у него оборвалось дыхание над моей макушкой, поняла, сколько он держался, чтобы этого не показать. Он хотел меня так же, как я его. Просто привык не давать этому имени.

Я толкнула его ладонью в грудь, несильно, и он поддался — сел на край кровати, лёг, — и я оказалась сверху, и это было ново для нас обоих: я над ним, а не он надо мной.

Я опустилась на него медленно, дюйм за дюймом, принимая его в себя, чувствуя, как растягивает его давление, — и он вцепился мне в бёдра, но не повёл, не задал ритм, как задавал всегда. Он позволил мне. Я двигалась сама, сначала осторожно, привыкая к его тяжести внутри, потом смелее, — и не отрывала глаз от его лица, и видела, как он проигрывает: как запрокидывается его голова, как ходят желваки, как он держится за меня, будто уходит под воду.

— Вот, — сказала я тихо, той самой интонацией, которой он доводил меня в кабинете. — Теперь честно.

И тогда в нём сорвалось последнее.

Он подхватил меня, перевернул одним движением, вжал в постель — и вошёл снова, глубоко, резко, без всякой своей выверенности, будто её и не было никогда. Он двигался тяжело, жёстко, теряя всё, чем держался, и я обхватила его ногами и подавалась навстречу каждому толчку, и кровать ходила подо мной, и я уже не могла молчать, а он не говорил мне «тише» — потому что дом был пустой, слушать было некому, и потому что сам был не в силах.

Он просунул руку между нами, надавил там, где всё сходилось, в такт с толчком, — и этого хватило.

Я кончила под ним, выгибаясь, вцепившись в него, и он сорвался почти сразу следом, вжав меня всем весом, уткнувшись лицом мне в шею, — и из его горла вышел тот низкий, глухой, беспомощный звук, который он никогда не давал себе издать. Тот, что он не контролировал совсем.

Потом мы лежали в темноте, тяжело дыша, переплетённые, и я слушала, как выравнивается его сердце, и молчала.

Я ушла от его вопроса. Не солгала, не сказала правды — увела его туда, где слова не нужны. И на одну секунду мне показалось, что я победила.

А потом он поднял голову.

— Ты опять не ответила, — сказал он тихо. — И опять сказала больше, чем хотела. Языком ты врать умеешь. Вот этим — нет. — Он положил ладонь мне на грудь, туда, где колотилось сердце. — Я услышал.

— Я всё равно узнаю, — сказал он тихо, в темноте, гладя меня по волосам. — Что бы это ни было. Я узнаю. И тогда я это исправлю.

И вот этого — этого спокойного «я это исправлю» — я боялась больше всего на свете.

Потому что я знала, как он исправляет.

Ник всё испортил в четверг.

Он не знал ничего — ни про меня и Мэтью, ни про Оуэна, — он вообще, кажется, был последним человеком в этой истории, кто хоть что-то понимал. Он просто был Ник, весёлый, шумный, немного пьяный после долгого дня, и он поймал меня у лифтов, когда я собиралась домой.

— Ли! Стой. — Он придержал двери лифта рукой. — Слушай. Я давно хотел сказать.

— Ник, я устала, давай завтра.

— Нет, сейчас. — Он вошёл в лифт следом за мной, и двери закрылись, и мы поехали вниз вдвоём. — Слушай. Я тут думал. Про нас с тобой.

— Нет никаких «нас», Ник.

— А могли бы быть. — Он придвинулся, и от него пахло виски, и он был не пьян, но и не трезв, и глаза у него блестели. — Ты же классная, Ли. Самая классная тут. И я не как Оуэн, я по-честному. Давай попробуем, а? Один раз. Ужин.

— Ник, отойди.

— Да брось. — Он положил руку на стену рядом с моей головой, загораживая, и наклонился. — Ты же не при делах ни с кем. Я проверял. Так чего теряешь?

И в этот момент лифт остановился.

Не на первом. На двенадцатом. Двери открылись.

И там стоял Мэтью.

Я никогда не забуду эту картину — как двери разъезжаются, и в кабине стоим мы: Ник, нависший надо мной, с рукой на стене у моего лица, наклонившийся так близко, что со стороны это выглядело ровно тем, чем не было. И я, зажатая между ним и стеной.

И Мэтью — снаружи, застёгнутый, с папкой, — увидел это.

Секунду ничего не происходило.

Потом Ник обернулся, увидел, кто в дверях, и отшатнулся от меня, как ошпаренный.

— Мистер Кейн! Я... мы просто едем вниз, я...

— Выходите, Валенти, — сказал Мэтью.

Голос был ровный, без единой трещины. И от этой гладкости у меня внутри всё оборвалось, потому что я знала, что она означает.

— Что?

— Выходите. Здесь. Пешком спуститесь.

— Но двенадцатый, тут же...

— Пешком, — повторил Мэтью, и Ник, побледнев, выскочил из лифта, и двери закрылись, и мы поехали вниз вдвоём — я и Мэтью, который вошёл на место Ника.

Молчание было страшное.

— Это не то, что вы подумали, — сказала я. — Он выпил. Он приставал, я как раз хотела...

— Я знаю, что это не то, — сказал Мэтью, не глядя на меня. — Я видел ваше лицо. Вам было противно. — Пауза. — Это единственное, что спасает сейчас Валенти.

— Что вы имеете в виду — «спасает»?

Он не ответил.

Он смотрел на бегущие цифры, и лицо у него было спокойное, страшное, то самое, и я вдруг с ужасающей ясностью поняла, что все нити сходятся, что Ник только что подставился, что Оуэн затягивает петлю, что Мэтью на взводе и чует ложь, — и что вся эта конструкция, которую я так старательно удерживала, чтобы его защитить, вот-вот рухнет, и погребёт под собой именно его.

— Мэтью, — сказала я тихо. — Пожалуйста. Что бы ни случилось. Обещай мне одну вещь.

— Какую.

— Что ты сначала поговоришь со мной. Прежде чем что-то делать. С кем угодно. Обещай.

Он посмотрел на меня. Долго.