— Больше так не делай, — сказал он мне в волосы. Уже не приказ. Почти просьба. — Не с чужими. Я не отвечаю за себя.

— Знаю, — сказала я. И, помолчав: — Поэтому и сделала.

Он замер. А потом коротко, беззвучно засмеялся — я почувствовала это грудью, — и прижал меня крепче, и ничего не ответил. Ответить было нечего. Мы оба поняли друг про друга что-то новое в тот вечер, и оба не были уверены, что рады этому.

Глава 11. Молчание

Обратно мы ехали молча.

Целый день молча. Мы сели в то же купе, друг напротив друга, и поезд тронулся, и за окном потянулись те же поля, только теперь в другую сторону, и колёса стучали тот же ритм, но всё было уже иначе. Вчерашняя ночь лежала между нами — тяжёлая, горячая, невысказанная.

Проводник принёс чай в тяжёлых стаканах с подстаканниками. Мы пили его молча. На одном повороте наши колени соприкоснулись, и никто не отодвинулся и не сказал ни слова.

Я думала обо всём сразу. О старике Мерсере с его сухими, как корни, руками, и о том, как Кейн говорил с ним — не как тот, кто отнимает, а как тот, кто даёт выход. О платье без белья. О танце. О стене. О том, как он целовал мои запястья после.

И о том, зачем я всё это устроила.

Потому что устроила я. Не он — платье без белья, танец с чужим, провокацию, которую он не мог не принять. Я весь день это перебирала, глядя на его отражение в тёмном стекле. Я проверяла не его. Я знала наперёд, как он ответит; в этом и был весь смысл. Я проверяла себя. Сколько я готова ему отдать. Где во мне то место, дальше которого я не пойду, где скажу «стоп» и останусь собой.

И ответ, который я получила в том номере, у той стены, немного меня пугал.

Потому что предела, кажется, не было.

Я всю жизнь была той, кто держит себя в руках. Кто берёт трубку в четырнадцать, чтобы мать не слышала злых голосов из банка. Кто улыбается, уступает, закрывает собой. Я умела отдавать другим что угодно — время, заботу, печенье, — но не это. Не власть над собой. Её я не отдавала никому и никогда, потому что это было последнее, что у меня оставалось своё. А этому человеку я отдала её за одну ночь, сама, с завязанными глазами, — и не почувствовала потери. Почувствовала облегчение. Вот что пугало.

Город показался к вечеру.

Он вырос из-за горизонта — сначала дымкой, потом зубчатой линией, потом уже узнаваемо: острый, знакомый, с его банком где-то там, в глубине, с жалюзи, с восемью минутами, с Оуэном, которого я всё ещё не знала, как бояться. Наш пузырь кончался. Через час мы сойдём на перрон порознь — он первым, я подожду, как всегда, — и снова станем директором и новенькой, между которыми двадцать метров опенспейса и целая пропасть.

Он всё молчал. Но перед самым городом, когда поезд пошёл медленнее и за окном поплыли задворки, склады, гаражи, — я увидела, как он повернул голову от окна и посмотрел на меня. Долго. И в этом взгляде было всё то, чего мы не сказали за целый день: и та ночь, и стена, и запястья, и то, как он потом целовал их, будто просил прощения. Он смотрел на меня так, будто ещё раз всё это проживал, будто хотел что-то сказать и не находил, чем.

И не сказал.

Вместо слов он встал. Пересёк узкий проход. Наклонился ко мне, упершись руками в спинку моего сиденья с обеих сторон, так что я оказалась в кольце его рук.

И поцеловал.

Не так, как в поезде туда, — не медленно и не властно. И не так, как в отеле, — не зло. А просто. Тихо, долго, обеими ладонями держа моё лицо, будто этим одним поцелуем хотел сказать всё, чего не сказал за день молчания, и ещё немного сверх того. Его язык мягко тронул мой, не требуя, а спрашивая. Я ответила. Поезд замедлялся, платформа наплывала, за стеклом уже шли по перрону чужие люди с чужими чемоданами, — а он целовал меня, никуда не спеша, в последнюю нашу минуту, пока мы ещё были не они.

Он целовал меня так, будто запоминал. Будто знал, что через десять минут мы снова станем чужими, и хотел унести с собой этот вкус, этот запах, эту мягкость моих губ.

Потом отстранился. Снял с полки моё пальто. Подал.

— Ты первая, — сказал он тихо. — Я подожду.

И впервые за всю дорогу улыбнулся.

Та самая редкая, настоящая улыбка, ради которой я была готова на что угодно.

Глава 12. Вивьен Кросс

Её звали Вивьен Кросс, и она появилась на нашем этаже во вторник, как появляется дорогая машина в бедном квартале, — все обернулись, а она сделала вид, что не заметила.

Она была из инвестиционного, с сорокового этажа, — пришла по какой-то совместной сделке, чтобы «свести цифры», как выразилась Джен, и должна была пробыть у нас неделю. Я не придала этому значения. Мало ли людей ходит по этажам большого банка. Я вообще заметила её не сразу — заметила, только когда она подошла к угловому кабинету.

К его кабинету.

Я подняла голову от монитора машинально, как поднимала всегда, когда кто-то шёл в ту сторону, — и увидела её. Высокую. В сером костюме, который сидел так, как сидят вещи, стоящие больше моей месячной зарплаты. С тёмными волосами, собранными в гладкий узел, из которого не выбивалось ни пряди. С той спокойной, ленивой уверенностью в каждом движении, какая бывает у женщин, привыкших, что мир расступается перед ними сам.

Она не постучала. Она открыла стеклянную дверь его кабинета так, будто имела на это право, и вошла, и я увидела через стекло, как Мэтью поднял на неё глаза от бумаг.

И как он встал.

Он встал ей навстречу. Он никогда не вставал. Ни перед кем — я видела, как к нему заходили члены совета, и он не вставал, только чуть отрывал взгляд от экрана. А тут — встал, застегнул пиджак, протянул руку.

Они пожали друг другу руки. Она что-то сказала, улыбнувшись, — уголком губ, лениво, — и он ответил, коротко, и она засмеялась, откинув голову, и села в кресло напротив, закинув ногу на ногу, и я увидела линию её чулка, и то, как она поправила юбку, медленно, глядя на него.

Я отвернулась к монитору.

Ничего, сказала я себе. Это работа. Совместная сделка. Она свести цифры, он свести цифры, вот и всё.

И я поверила себе. В тот первый день — поверила. Я честно вернулась к своей Гринлейн, отработала до шести, ушла домой, и почти не думала об этом. Почти.

На следующий день она пришла снова.

В другом костюме — тёмно-синем, ещё лучше первого, — и на этот раз с двумя стаканами кофе. Один она поставила ему на стол. Я увидела это через стекло, случайно, поднимая голову, — как она входит уже без стука, привычно, как ставит перед ним кофе, о котором он не просил, и как он, не глядя, отодвигает его на край стола.

Он не пьёт кофе, подумала я с каким-то мелким, стыдным торжеством. Она не знает, что он не пьёт кофе. А я знаю.

Это была глупая мысль, детская. Но она меня согрела на пару минут — до тех пор, пока Вивьен не осталась в его кабинете на два часа.

Я засекла. Я не хотела засекать, но я засекла — с одиннадцати до часу, — и всё это время они сидели там вдвоём, склонившись над бумагами, и один раз она встала и обошла его стол, чтобы посмотреть в его монитор через плечо, и положила руку на спинку его кресла, и наклонилась, и её волосы почти коснулись его плеча.

Он не отодвинулся.

Вот это «не отодвинулся» я потом весь день носила в себе, как занозу. Он не отодвинулся. Он позволил ей стоять так близко, наклоняться так, дышать ему в плечо, — а меня, когда я на людях подходила к его столу ближе чем на метр, он взглядом отправлял на место.

Ей — можно. Мне — нельзя.

Я понимала, что это разное. Что со мной нельзя из-за тайны, из-за осторожности, а с ней можно, потому что она просто коллега и скрывать нечего. Умом я всё понимала. Но заноза сидела и ныла, и к вечеру разрослась так, что я уколола палец степлером, засмотревшись на стекло, и Джен спросила, не заболела ли я.

— Немного голова, — соврала я.