— Иди домой, — сказала Джен. — На тебе лица нет.

Я не пошла. Я осталась до семи, притворяясь, что работаю, а на самом деле — чтобы увидеть, уйдёт ли Вивьен Кросс раньше меня или задержится. Она ушла в половине седьмого. Я проводила глазами её прямую спину до лифта, её гладкий узел волос, её походку человека, которому принадлежит весь мир, — и почувствовала себя маленькой, серой и глупой.

А на третий день я увидела их вместе. Не через стекло — вживую, близко.

Я возвращалась с обеда, поднималась в лифте, и на десятом этаже двери открылись, и вошли они. Мэтью и Вивьен Кросс. Вместе. Продолжая какой-то разговор, начатый раньше, — она говорила что-то про структуру сделки, легко, по-деловому, а он слушал, склонив голову, с тем выражением сосредоточенного внимания, которое я так хорошо знала.

Они меня не заметили. То есть Мэтью заметил — скользнул взглядом, коротко, равнодушно, как по любому сотруднику, — и вернулся к разговору. Так и должно было быть. Мы же чужие на людях. Я сама настояла на этом правиле.

Но одно дело — знать про правило. И совсем другое — стоять в углу лифта, вжавшись в стенку, и смотреть, как мужчина, который вчера держал тебя за горло и шептал твоё имя, стоит в полуметре и разговаривает с красивой женщиной так, будто тебя не существует.

Лифт шёл вверх. Они говорили. Она стояла к нему вполоборота, и я видела её профиль — чёткий, спокойный, дорогой, — и то, как она смотрела на него, когда он отвечал. Внимательно. С интересом. Не только деловым — я, женщина, видела в другой женщине то, чего мужчина бы не заметил: ей было не всё равно, как он выглядит. Она отмечала его. Оценивала.

И почему бы нет, думала я, вжимаясь в свой угол. Он красивый. Богатый. Властный. Свободный — насколько ей известно, совершенно свободный. С чего бы такой женщине не положить на него глаз?

На двадцать втором я вышла первой, не поднимая головы, и пошла к своему столу, и слышала за спиной, как они продолжают разговор, направляясь к его кабинету, и как закрывается за ними стеклянная дверь.

Я села и уставилась в монитор, не видя ни строчки.

Полчаса назад я была почти в порядке. Я почти уговорила себя, что это ерунда, что я накручиваю. А теперь, после этого лифта, после того как он посмотрел сквозь меня и отвернулся к ней, — всё вернулось, удвоившись.

Джен, проходя мимо, притормозила у моего стола.

— Слушай, а хороша эта Кросс, да? — сказала она, кивнув в сторону кабинета, безо всякого умысла, просто болтая. — Говорят, она в тридцать два уже директор направления. И не замужем. Вся такая — сама по себе. — Джен вздохнула с завистью. — Мне бы так.

— Да, — сказала я деревянным голосом. — Хороша.

— Они с Кейном, я слышала, давно знакомы, — добавила Джен, понизив голос. — Несколько сделок вместе. Два сапога пара, а? Оба ледяные. Такие друг друга и находят.

И ушла, не подозревая, что каждым словом всаживала в меня по гвоздю.

Два сапога пара. Оба ледяные. Такие друг друга и находят.

А я? Я не ледяная. Я тёплая, мягкая, я пеку печенье и плачу над открытками. Я не из его мира и никогда не буду. Джен просто сказала вслух то, что я думала три ночи, — и от того, что это произнёс кто-то со стороны, оно стало похоже на правду.

Вот тогда, кажется, во мне что-то и надломилось окончательно.

К ночи третьего дня я уже не спала.

Днём я держалась — работала, улыбалась Джен, отвечала на письма. А ночью, в темноте, в своей маленькой квартире, воображение разворачивалось во всю мощь, на какую способно только женское воображение в четыре утра.

Я представляла их вместе. Как они подходят друг другу. Как она смеётся его редким шуткам — не так, как я, восторженно и глупо, а понимающе, на равных. Как они говорят на одном языке — языке сделок, процентов, миллионов, — которого я не знаю и никогда не выучу. Как он смотрит на неё и видит ровню, а на меня смотрит и видит... кого? Милую зверушку. Котёнка, как сказал когда-то Ник. Игрушку, которую подобрал, потому что было одиноко, и с которой поиграет и вернёт на место.

Я вставала, шла на кухню, пила воду, возвращалась в кровать. Не помогало. Стоило закрыть глаза — и снова она: гладкий узел волос, линия чулка, рука на спинке его кресла. И он, который не отодвинулся.

Один раз я даже взяла телефон. Открыла наш диалог — пустой, вычищенный, как всегда, только рабочее, — и хотела написать. Что-нибудь. «Не спится». «Скучаю». «Кто такая Вивьен Кросс». Палец завис над клавиатурой.

И я не написала. Потому что представила, как это будет выглядеть: ревнивая девочка среди ночи пишет занятому мужчине глупости про его коллегу. Жалко. Именно то, чем я быть не хотела. Я убрала телефон и отвернулась к стене.

Я разглядывала себя в зеркале дольше обычного — на четвёртое утро, серая, с кругами под глазами.

Раньше я себя принимала: обычная я, милая, круглолицая, с этими вечными непослушными волосами, которые я так и не научилась укладывать. Мама говорила «ты хорошенькая», и я верила, потому что мне и не надо было больше.

А сейчас я стояла перед зеркалом в ванной и видела не то. Круглые щёки. Волосы, которые к вечеру превращались в воронье гнездо. Обычные руки, обычные плечи, ничего от той спокойной дорогой гладкости, с какой Вивьен Кросс закидывала ногу на ногу в его кабинете.

Она ему подходит, подумала я, и мысль была холодная и ясная, как ледяная вода. Вот с такими он должен быть. С высокими, гладкими, в костюмах за мою зарплату. Которые не роняют обед в лифте. Которые не пекут печенье и не шлют открытки должникам. Которые входят в его кабинет и знают, что имеют на это право.

А я кто?

Новенькая из клиентского сервиса, которую он затащил в постель, потому что было удобно, потому что рядом, потому что подвернулась. Игрушка на пару месяцев. А когда наиграется — рядом всегда найдётся Вивьен Кросс, настоящая, из его мира, ровня.

Я накрутила себя так, что уже сама поверила: я ему не нужна. Не по-настоящему. Я — временное. И чем сильнее я привяжусь, тем больнее будет, когда он это поймёт и потянется к той, что ему подходит.

Значит, надо защищаться. Заранее. Отойти самой, пока не поздно, пока не втянулась так, что не выберусь.

Так решила я тем женским умом, который умеет за три бессонные ночи построить целую катастрофу из линии чужого чулка.

И я не знала ещё, что это решение будет стоить мне куда дороже, чем сама Вивьен Кросс, — потому что рядом уже ждал человек, которому только и нужна была моя трещина.

Глава 13. Холод

Я стала холодной.

Не сразу — я не умею резко, я вообще не умею холодной, это не моё. Но я старалась. Я перестала первой писать ему в мессенджере. Когда он писал сам — отвечала коротко, по делу, без того тепла, которое обычно само лезло в каждое слово. «Хорошо». «Поняла». «Спасибо». Как чужому.

Я перестала ловить его взгляд через зал. Наоборот — отводила глаза, утыкалась в монитор, делала вид, что страшно занята. Когда он проходил мимо моего стола по утрам, я не поднимала головы. Когда он вёл планёрку, я смотрела в свои записи, а не на него.

Первый день он, кажется, не заметил. Или заметил, но списал на настроение, на усталость, на что-то рабочее.

На второй — заметил точно.

Я почувствовала это спиной — как чувствуешь, когда на тебя смотрят. Подняла голову на секунду и поймала: он стоял у стеклянной двери своего кабинета, с какой-то папкой, и смотрел на меня через весь зал. Не мельком. Внимательно. С той сосредоточенностью, с какой он изучал сложный отчёт, — будто я была задачей, в которой что-то не сходилось.

Я опустила глаза первой.

И услышала — почувствовала — как через минуту телефон дрогнул.

«Вы сегодня тихая.»

Я посмотрела на сообщение. Всего два слова, но я знала, что за ними. Он спрашивал. По-своему, коротко, но спрашивал.

Раньше я бы написала «просто устала» или «всё хорошо, не волнуйтесь» — что-нибудь тёплое, успокаивающее, потому что не могла вынести мысли, что он беспокоится. А сейчас я посмотрела на эти два слова, вспомнила гладкий узел волос Вивьен Кросс и её руку на спинке его кресла, — и напечатала: