Раньше я думала, что самое страшное позади. Что мы прошли самое сложное — начало, тайну, риск.

Я ошибалась. Самое страшное только начиналось.

И начиналось оно с моей улыбки, за которой я впервые в жизни прятала не радость, а страх.

Глава 17. Кофе с Оуэном

Оуэн позвал меня на кофе через неделю.

Не в баре, не тайно — открыто, при всех, у автомата, громко, чтобы слышала Джен: «Лира, пойдём вниз за нормальным кофе, этот пить невозможно». И я поняла, что отказаться нельзя. Что это первое «когда мне что-нибудь понадобится», о котором он предупреждал.

Мы спустились в кофейню на первом. Он заказал два капучино, заплатил за оба, не спросив, и мы сели у окна, за которым падал снег, и он улыбался, и со стороны мы были просто двое коллег на перерыве.

— Расслабься, — сказал он, глядя, как я сжимаю стакан. — Я не кусаюсь. Мы просто пьём кофе.

— Чего ты хочешь, Оуэн.

— Пока — вот этого. — Он обвёл рукой столик. — Чтобы ты иногда пила со мной кофе. Обедала. Смеялась моим шуткам. Чтобы отдел видел, что мы друзья.

— Зачем тебе это?

Он отпил, глядя на меня поверх стакана.

— Знаешь, что самое обидное в этом пари, — сказал он неожиданно. — Не то, что я его почти проиграл. А то, что оно было по-настоящему только для меня.

Я замерла.

— Ник спорил ради спортивного интереса, — продолжал Оуэн спокойно. — Ему было всё равно, ты или другая. А мне — нет. Ты мне понравилась в первый же день. По-настоящему. И я собирался за тобой ухаживать, медленно, правильно, как надо. А потом появился он.

— Оуэн...

— И забрал тебя. — Он поставил стакан. — Даже не поухаживав. Просто взял, потому что мог. Потому что он директор, а я аналитик. Потому что у него власть, а у меня нет.

Я молчала. Мне стало не по себе — не от угрозы, а от того, что в его голосе была настоящая обида, живая, и от этого он становился опаснее, а не безобиднее.

— Так что вот чего я хочу, — сказал он, снова улыбнувшись. — Пока. Я хочу того, что он у меня украл. Немного твоего времени. Твоего внимания. Чтобы ты была со мной милой — так, как ты умеешь со всеми, а со мной перестала. Это всё.

— А если я откажусь?

Он пожал плечами.

— Тогда я расстроюсь, — сказал он. — И, расстроившись, могу случайно обмолвиться в неудачном месте о том, что видел на приёме. Ты же не хочешь, чтобы я расстраивался, Лира?

Вот и всё. Мягко, с улыбкой, за капучино у окна со снегом.

— Не хочу, — сказала я тихо.

— Умница, — сказал Оуэн, и от этого слова, которое я слышала совсем от другого человека и совсем в другом контексте, меня передёрнуло. — Вот видишь. Мы прекрасно поладим.

Но одного внимания Оуэну хватило ненадолго.

Через пару недель он перегнул. Это должно было случиться — такие, как он, всегда перегибают, потому что власть, даже маленькая, кружит голову, — но я не думала, что так скоро.

Мы задержались вдвоём — он попросил помочь с отчётом, при Джен, так что отказать я не могла, — и когда этаж опустел, он вдруг стал другим. Ближе. Развязнее. Он придвинул свой стул к моему вплотную, положил руку на спинку моего стула, за моей спиной, и я почувствовала его дыхание у щеки.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я всё думаю. Ты со мной милая, потому что боишься. А если бы не боялась?

— Оуэн, отодвинься.

— А если бы просто попробовала? — Его рука соскользнула со спинки стула мне на плечо. — Меня. По-настоящему. Может, тебе бы понравилось. Может, я лучше, чем он. Ты откуда знаешь, если не пробовала?

— Убери руку. — Я встала так резко, что стул откатился. — Мы так не договаривались. Ты сказал — время и внимание. Про это речи не было.

— Договор можно и пересмотреть, — сказал он, вставая следом, и в его светлых глазах было что-то, чего я раньше не видела, — не терпеливое ожидание, а голод, злой, накопившийся. — Ты понимаешь, в каком ты положении? Одно моё слово — и его карьера кончена. А ты кочевряжишься из-за того, чтобы просто быть со мной подобрее. Это нечестно, Лира.

Он шагнул ко мне, и я отступила, и упёрлась спиной в стол, и на секунду мне стало по-настоящему страшно — потому что мы были одни, поздно, на пустом этаже, и в глазах у него было то, чему я не могла помешать.

Он поднял руку — к моему лицу.

— Не смей, — сказала я тихо, глядя ему в глаза. — Оуэн. Если ты меня тронешь — я расскажу ему всё. Всё. И плевать на карьеру, плевать на кодекс. Я лучше потеряю его карьеру, чем позволю тебе. Ты понял?

Что-то дрогнуло в нём. Он остановился.

Потому что он рассчитывал на то, что я буду молчать вечно, лишь бы защитить Мэтью. А угроза сработала только потому, что я перевернула её: я показала, что если он перейдёт черту, мне будет уже нечего терять, и тогда его рычаг не сработает.

— Ладно, — сказал он, опуская руку и отступая, и лицо его снова стало спокойным, будто ничего не было. — Ладно. Понял. Не сегодня.

«Не сегодня».

Он сказал это так же, как когда-то в баре, — и я поняла, что он не отступил. Он просто отложил. И что в следующий раз он подготовится лучше, найдёт другой рычаг, и что эта игра не кончится сама, что она может кончиться только одним способом.

Я пришла домой в тот вечер и впервые всерьёз подумала: рассказать.

Всё рассказать Мэтью. Будь что будет.

Потому что нести это одной я больше не могла.

Так это и началось.

Оуэн не требовал многого — и в этом был весь ужас. Он не просил денег, не тащил меня в постель, не делал ничего, за что можно было бы схватиться и назвать преступлением. Он просто присвоил кусок моей жизни.

Кофе по вторникам. Обед по четвергам. «Лира, помоги с этим отчётом» — и я помогала, сидя рядом с ним, чувствуя его плечо. «Лира, посмеёмся» — и я смеялась. Он забирал моё внимание по крупицам, у всех на виду, безупречно вежливо, и с каждым разом петля затягивалась чуть туже.

И самое унизительное было в том, что я не могла ничего объяснить. Ни Джен, которая как-то сказала «а вы с Брайтом спелись, мило». Ни Нику, который смотрел на нас косо и не понимал, почему я, отшившая его, теперь вечно с тихим Оуэном. Ни, главное, Мэтью.

Мэтью видел всё.

Он не мог не видеть. Со своего места, из-за стеклянной двери, ему был виден весь опенспейс — и я, смеющаяся над столом Оуэна. Я, идущая с Оуэном к лифтам. Я, приносящая Оуэну кофе, потому что он «попросил при Джен».

Каждый раз, когда это случалось, я украдкой смотрела на угловой кабинет — и каждый раз ловила, что он смотрит. Не отводит взгляд, как обычно, изображая безразличие. Смотрит. Прямо, тяжело, с тем спокойствием, за которым, я знала, кипело.

А вечером приходило сообщение. Всегда одно и то же по смыслу, разными словами:

«Опять Брайт.»

Или:

«Вы смеялись над его шуткой двадцать минут. Я засёк.»

Или просто:

«Объясните.»

И я не могла объяснить. Я писала «это работа», «Восс распределила», «он просто коллега» — и с каждой такой ложью между нами вырастала ещё одна стена, тонкая, невидимая, но я её чувствовала. Он переставал мне верить. Медленно, против воли, но переставал. И это было ровно то, чего добивался Оуэн, — не отнять меня у Мэтью, нет. А отравить то, что между нами, изнутри. Заставить Мэтью сомневаться. Заставить меня врать. Развести нас, не прикоснувшись.

Он был умён, Оуэн. Гораздо умнее Ника. Гораздо опаснее, чем я думала в тот первый вечер в баре.

Так продолжалось до того дня, когда он перегнул.

И хуже всего было то, что мне приходилось это скрывать от Мэтью.

Потому что Мэтью, конечно, заметил.

— Вы стали много времени проводить с Брайтом.

Он сказал это вечером, у себя, без предисловий, стоя у окна спиной ко мне. И я услышала в его ровном голосе то, что научилась слышать, — натянутую струну под спокойствием.

— Он коллега, — сказала я. — Мы вместе ведём пару дел.

— Раньше не вели.

— Ренанта распределила.

— Восс, — поправил он. Он всегда поправлял, когда я путала имена от волнения, и по одному этому уже понял, что я волнуюсь. — Её зовут Восс. Вы нервничаете, когда говорите про Брайта. Почему.