— Мне больше не нужно было, — сказал он. — Я один.

— Одна чашка, — повторила я. — Мэтью, это самая грустная вещь, которую я сегодня слышала.

И я не знаю, что на меня нашло, — может, поздний час, может, всё это, накопившееся, — но я подошла к нему, обняла его, просто обняла, уткнувшись лицом ему в грудь, не для секса, а просто так, потому что мне вдруг стало его невыносимо жалко. Этого грозного человека, которого боится весь этаж, с его пустой квартирой и одной чашкой.

Он замер.

Я почувствовала, как он застыл, — он не знал, что делать с объятием, которое не ведёт никуда, просто объятие, — и это сказало мне о нём больше, чем всё остальное. Его никто так не обнимал. Может быть, очень давно.

А потом его руки медленно легли мне на спину.

И он выдохнул — длинно, — и опустил подбородок мне на макушку, и мы стояли так, в пустой квартире, у огромного окна, над городом, долго, молча, просто держась друг за друга.

— Я куплю вторую чашку, — сказал он наконец, тихо.

— Купите.

— Для тебя.

— Хорошо, — сказала я, и у меня защипало в глазах, потому что я поняла, что он только что сказал. Не «я тебя люблю». А «я куплю для тебя чашку в дом, где никто не живёт». И это было то же самое. Это было даже больше.

Той ночью он был особенно медленным, внимательным, почти нежным, — и в темноте его спальни, в кровати, а не на столе, не у стены, не в машине, — я поняла, что пропала окончательно.

Я влюбилась в него. По-настоящему. Не в директора, не в грозного мистера Кейна, а в человека с одной чашкой, который не умеет, когда его обнимают.

И это было гораздо страшнее всего, что было до.

Оуэн выждал.

Вот что я поняла потом — что он не торопился. После того как он обронил у автомата своё «сегодня берегут, завтра — фото в неудачном месте», прошло время, и он молчал, наблюдал, собирал, и я почти успокоилась, почти поверила, что это была пустая угроза, что он передумал, что «я разберусь» Кейна как-то сработало.

Он не передумал. Он просто ждал, когда я расслаблюсь. Терпеливый, как он сам про себя когда-то сказал: «я не целюсь, я жду».

Он поймал меня в архиве.

Я зашла туда за старым делом, одна, в обед, и не услышала, как он вошёл следом, — а когда обернулась, он стоял между мной и дверью, спокойный, со своей вечной полуулыбкой, и от того, как он стоял, у меня похолодело внутри.

— Привет, Лира.

— Оуэн. Ты меня напугал.

— Извини. — Он не подвинулся. — Я тебя искал.

— Зачем?

Он прошёл вдоль стеллажа, ведя пальцем по корешкам папок, не глядя на меня, — и заговорил, легко, будто о погоде.

— Знаешь, что интересно, — сказал он. — Я тут посчитал. За последний месяц ты семь раз задерживалась после восьми. И Кейн — те же семь вечеров. Один в один. Совпадение, да?

Я молчала.

— И на приёме, — продолжал он. — Ты ушла в коридор. Через минуту туда пошёл он. Вернулись вы порознь, с интервалом в семь минут. Я засёк.

— Оуэн...

— И шарф, — сказал он, наконец повернувшись ко мне. — Кашемировый. Который появился у тебя на стуле в тот день, когда ты пришла в тонком пальто. Ты правда думаешь, никто не замечает таких вещей?

Я стояла, прижавшись спиной к стеллажу, и сердце колотилось где-то в горле.

— Чего ты хочешь, — сказала я тихо.

— О, — сказал Оуэн мягко. — Вот это правильный вопрос. Наконец-то.

Он подошёл ближе. Не угрожающе — наоборот, почти ласково, и это было страшнее любой угрозы.

— Я ничего не хочу, Лира. Пока. — Он посмотрел на меня своими светлыми спокойными глазами. — Я просто хочу, чтобы ты понимала, в каком ты положении. Ты спишь с директором. С прямым начальником. Это прямое нарушение кодекса — того самого, который ты подписала в первый день, помнишь? Сорок восемь часов на раскрытие, а вы это скрываете уже два месяца.

— Это касается только нас.

— Это касается комплаенса, — сказал Оуэн. — И совета. И если это всплывёт — а такие вещи всплывают, Лира, — знаешь, кто пострадает?

Я молчала.

— Не ты, — сказал он тихо. — Ты новенькая, тебя просто уволят, поплачешь и найдёшь другую работу. А вот он. — Оуэн чуть наклонил голову в сторону, туда, где был кабинет Кейна. — Директор, который спит с подчинённой и скрывает это. Это конец карьеры. Совет его сожрёт. Всё, что он строил восемь лет, — коту под хвост. Из-за тебя.

У меня задрожали руки.

Потому что это было ровно то, чего я боялась. Ровно то, о чём я думала в машине. Не за себя — за него.

— Что тебе нужно, — сказала я снова, и голос дрогнул.

— Пока — ничего, — сказал Оуэн и улыбнулся. — Я же сказал. Пока. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я знаю. И чтобы ты подумала, хорошенько, о том, как сильно ты не хочешь, чтобы это всплыло. — Он отступил к двери. — А когда мне что-нибудь понадобится, Лира, — а оно понадобится, — ты вспомнишь этот разговор. И будешь очень покладистой. Ради него.

Он открыл дверь.

— Кстати, — сказал он, обернувшись. — Не рассказывай ему про этот разговор. Подумай сама, что он сделает, если узнает, что мне всё известно. Ты видела, как он умеет. Ты правда хочешь, чтобы он наделал глупостей и погубил себя ещё быстрее? Нет. Лучше держи это между нами. Так безопаснее. Для него.

И вышел, оставив меня одну в пыльном тёплом архиве, со светом, который через минуту погас, потому что я стояла неподвижно, не в силах пошевелиться.

Я стояла в темноте, и до меня медленно доходило, в какую ловушку я попала.

Если я расскажу Кейну — он что-нибудь сделает с Оуэном, и это его погубит. Оуэн прав. Я видела, как Кейн уничтожал их с Ником за одно только пари. Что он сделает с человеком, который шантажирует меня? Он не остановится. И это будет конец — не Оуэна, а его.

А если не расскажу — я останусь одна против Оуэна. С его «когда мне что-нибудь понадобится».

Я сползла по стеллажу и села на пол в темноте, обхватив колени, — милая счастливая Лира, которая всех кормит печеньем, — и впервые за всё это время по-настоящему испугалась.

Не потому, что мне угрожали.

А потому, что я поняла: чтобы защитить человека, которого я люблю, мне придётся врать ему. Скрывать от него. Нести это одной.

И я не знала, надолго ли меня хватит.

Вечером он заметил, что со мной что-то не так.

Конечно заметил. Он замечал всё — как я мёрзну, как я не ем, как я держу вилку, — и уж перемену во мне он считал мгновенно.

Мы были у него, в той пустой квартире, где теперь стояли две чашки — он купил вторую, как обещал, синюю, она стояла рядом с его белой, и всякий раз, когда я её видела, у меня щемило сердце. Я сидела на подоконнике, обхватив колени, и смотрела на город, и молчала слишком долго.

— Что случилось, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

— Ничего.

— Лира.

— Правда ничего. Устала.

Он подошёл, встал передо мной, поднял моё лицо за подбородок, и посмотрел так, что мне захотелось всё рассказать — про архив, про Оуэна, про «будешь очень покладистой ради него», — всё, вывалить это, снять с себя, отдать ему.

И я почти рассказала.

Слова уже были у меня в горле. А потом я вспомнила голос Оуэна: «подумай, что он сделает, если узнает. Ты видела, как он умеет. Ты правда хочешь, чтобы он погубил себя ещё быстрее?»

И я увидела это — ясно, как наяву. Как Кейн узнаёт. Как его лицо становится тем самым, спокойным, страшным. Как он идёт к Оуэну. Что-то делает. Что-то непоправимое. И как это всплывает, и как совет его сжирает, и как всё, что он строил восемь лет, рушится — из-за меня, из-за того, что я не смогла промолчать.

И я промолчала.

— Просто устала, — сказала я и улыбнулась, через силу, самой светлой своей улыбкой, той, которой улыбалась всем и всегда. — Обними меня, и всё пройдёт.

Он обнял. И я уткнулась ему в грудь, чтобы он не видел моего лица, потому что врать глазами я не умела совсем.

Он гладил меня по спине, ничего не подозревая, а я стояла в кольце его рук, защищая его от угрозы, о которой он не знал, — и впервые почувствовала, как это одиноко: любить кого-то и нести за него то, чего он не должен видеть.