— Только целовалась вчера не одна я.

Он остановился. На полшага. Не обернулся. Потом пошёл дальше, к своему кабинету, ничего не ответив, — но я успела заметить, за миг до того, как он отвернулся, что уголок его рта дрогнул.

И весь день «вчерашнего не было» висело между нами, как живое. А во мне, вторым слоем, под ним, висело моё: то, что мне снилось ночью, и то, что я проснулась от этого с ужасом. И оба этих «не было» были неправдой, и я одна знала про оба.

Глава 4. Наказание

«Вчерашнего не было» продержалось три дня.

Три дня мы играли в эту игру, и я даже не знала, кто из нас играл хуже.

Он был безупречен. Он проходил мимо моего стола, не глядя. Он вёл планёрки, обращаясь ко мне ровно так же, как ко всем, — то есть почти никак. Он перестал покупать мне сэндвичи, и я поймала себя на том, что мне этого не хватает, и разозлилась на себя, потому что скучать по сэндвичу, который тебе не купили, — это уже клиника.

Я старалась тоже. Честно старалась.

Но у меня всё валилось из рук.

Я пролила кофе на клавиатуру. Я отправила Ренате письмо, начатое «Уважаемый», хотя Рената женщина. Я дважды нажала не ту кнопку в лифте и приехала не на тот этаж. Тело меня не слушалось — оно жило само по себе, и жило оно этими тремя днями в режиме постоянного ожидания: не пройдёт ли он мимо, не посмотрит ли, не окажется ли рядом.

Потому что помнило.

Голова говорила «вчерашнего не было», а тело помнило всё до последней секунды: его руку на затылке, его рот, то, как он на мгновение потерял своё безупречное спокойствие, как у него сорвался голос на «уходите». Я закрывала глаза в метро — и оказывалась обратно у того стола. Я мыла посуду дома — и вспоминала, как вцепилась в его рубашку. Это было невыносимо и это было прекрасно, и я не могла решить, чего в этом больше.

Хуже всего было то, что он-то держался.

Три дня — идеально. И это меня почему-то задевало сильнее всего: что для меня всё рухнуло, а он ходит застёгнутый, ровный, и «вчерашнего не было» ему, кажется, даётся легко.

А потом я поймала одну деталь.

На третий день, на планёрке, я потянулась за своим стаканом воды — и он в ту же секунду отвёл глаза. Быстро. Слишком быстро. Он смотрел на меня — а когда я подняла голову, отвёл взгляд, ровно так, как отводят, когда не хотят, чтобы поймали.

И я поняла, что он не держится.

Он делает вид, что держится. А это совсем другое.

И от этого понимания мне стало так тепло и так страшно, что я пролила воду прямо на планёрке, на свои же бумаги, и все обернулись, и Ник сказал «Ли, ты сегодня стихия», и я сгорела со стыда, а Кейн смотрел в свои листы и не поднял глаз, но я видела — я теперь всё видела, — что уголок его рта был напряжён. Он сдерживал не улыбку. Он сдерживал всё.

Ник, кстати, оттаял.

Наказание кончилось так же внезапно, как началось, — просто в какой-то понедельник Кейн перестал их гнобить, отпустил, будто наигрался. Ник отоспался, вернул себе цвет лица и болтливость, и снова начал крутиться у моего стола, — но что-то в нём изменилось.

Он больше не подкатывал.

То есть шутил, звал на обед, называл «Ли», — но того, прежнего напора, охотничьего, не было. Как будто из него вынули какую-то деталь.

— Слушай, — сказал он мне как-то, понизив голос. — А ты не знаешь, за что он на нас так взъелся? Мы с Оуэном голову сломали.

— Нет, — соврала я. — Понятия не имею.

— Странно это, — сказал Ник задумчиво. — Ни с того ни с сего. Как будто мы что-то сделали, а что — непонятно.

Я смотрела в монитор и молчала.

— Оуэн говорит, — Ник понизил голос ещё, — что это из-за тебя.

Я замерла.

— В смысле?

— Не знаю, в каком смысле. Он так сказал. Что это из-за тебя. — Ник пожал плечами. — Я говорю — бред, при чём тут Ли. А он так посмотрел... ну ты знаешь, как он смотрит. И говорит: «подумай сам».

Я очень внимательно двигала мышкой по экрану, не двигая курсор.

— Не понимаю, о чём он, — сказала я.

— И я не понимаю, — сказал Ник. — Ладно. Пойду. Ты обедала?

— Обедала.

— Врёшь. Пошли.

И я пошла, потому что это было проще, чем сидеть под взглядом Оуэна, который теперь смотрел на меня по-новому — тихо, внимательно, будто складывал что-то в уме, и складывал уже почти до конца.

С Абади всё случилось в четверг.

Я к тому времени вела его дело уже вторую неделю, и вела не так, как надо. Я это знала. Надо было сухо, по правилам: оценка залога, перспективы взыскания, рекомендация. А я вместо этого созвонилась с ним.

Мне никто не разрешал звонить должникам. Но и не запрещал прямо, а в моей голове это означало «можно», и я набрала номер, который был в деле, и попала на самого Сола Абади, и мы проговорили сорок минут.

Он оказался именно таким, каким я его представляла по письмам. Усталый, вежливый, шестьдесят один год, восемнадцать лет своей химчистки, и во время разговора где-то за его спиной шипел пар и звякал колокольчик над дверью, и один раз женский голос позвал его «Сол, тебя к третьей машине», и он сказал «минуту, мисс Хартли, я на телефоне с банком», — и таким гордым и испуганным было это «я на телефоне с банком», что у меня сжалось сердце.

Я не должна была говорить ему то, что сказала.

Я сказала, что банк, скорее всего, предложит реструктуризацию, но что условия будут жёсткими, и что ему стоит нанять юриста, прежде чем что-либо подписывать, и что есть один пункт, на который надо смотреть особенно внимательно, потому что он невыгодный.

Я, по сути, играла против собственного банка. Из жалости. Потому что услышала за спиной шестидесятиоднолетнего человека шипение пара и поняла, что он потеряет не «актив», а дело всей жизни.

Я положила трубку и почувствовала себя хорошо.

Полчаса.

Ровно полчаса я чувствовала себя хорошо — а потом на телефоне загорелся внутренний вызов, и на экране было одно слово: «КЕЙН».

— Зайдите.

Всё. Одно слово, и отбой.

Я шла к его кабинету, и ноги были ватные, и я перебирала в голове, что я сделала не так, и вариантов было слишком много.

Дверь была открыта. Он сидел за столом, и перед ним лежала распечатка — я узнала формат, это была расшифровка телефонного разговора, наши все писались, — и я поняла, что он знает. Всё. До последнего слова.

— Закройте дверь.

Я закрыла.

— Садитесь.

Я села.

Он не стал сразу говорить. Он взял распечатку, надел — я впервые это увидела — тонкие очки в металлической оправе, от которых он стал старше и опаснее, и прочитал вслух, ровно, без выражения:

— «Я бы на вашем месте наняла юриста, прежде чем что-то подписывать. И посмотрите внимательно на пункт о дополнительном обеспечении. Он невыгодный». — Он снял очки. — Это вы сказали должнику банка. По записываемой линии.

— Я...

— Вы понимаете, что вы сделали?

— Я помогла человеку, который...

— Вы играли против банка, — сказал он. — Вашего работодателя. В пользу его контрагента. На записи. Любой, кто откроет эту расшифровку, сделает вывод, что сотрудник особых активов учит должников, как выторговать у нас условия получше. Вы понимаете, чем это пахнет? Не для банка. Для вас лично.

— Мне всё равно.

— Вам не всё равно. — Он положил распечатку на стол, ровно, край к краю. — У вас аренда в Астории, которую вы тянете впритык. У вас мать, которой вы помогаете. У вас эта работа, за которую вы держитесь обеими руками, потому что она платит вдвое больше прежней. Вам очень даже не всё равно. Вы просто из тех, кто сначала жалеет чужого человека, а потом вспоминает про себя.

Я задохнулась от того, как точно и холодно он меня разложил.

— Откуда вы...

— Я читаю все дела, — сказал он. — В том числе ваше.

— Это подло.

— Это моя работа.

Я стояла, и внутри у меня всё кипело — от того, что он прав, от того, что он копался в моём деле, от того, что он свёл всё, что во мне есть живого, к строчкам в анкете.