— Пусть подло, — сказала я, и голос у меня задрожал, но я не остановилась. — Пусть я потеряю работу. Но я не могла иначе. Вы не слышали его голос. Вы там сидите со своими расшифровками и видите строчки, «контрагент», «позиция», «обеспечение», — а я слышала живого человека, у которого за спиной шипел пар, и который сказал «я на телефоне с банком» так гордо, будто это честь. Восемнадцать лет он платил вам вовремя. Восемнадцать. А когда у него случилась беда, вы четырнадцать раз ответили ему штампом. Штампом! И вы хотите, чтобы я добавила пятнадцатый?

Он молчал.

— Так вот нет, — сказала я. — Я сказала ему нанять юриста. И скажу снова. Может, это невыгодно банку. Но это правильно. И если за то, чтобы быть человеком, здесь увольняют, — увольняйте.

Тишина.

Он смотрел на меня долго, и я не могла прочитать этот взгляд, — в нём было раздражение, и злость, и что-то ещё, что-то тёмное и горячее, от чего у меня по коже пошли мурашки, хотя в кабинете было тепло. Он смотрел на меня так, как смотрят не на провинившуюся сотрудницу. Он смотрел на меня так, будто я — самое непонятное и самое притягательное, что попадалось ему за долгое, долгое время.

— Вот в этом вся проблема, — сказал он тихо, почти себе.

— В чём?

— В том, что вы правы. И в том, что так нельзя.

Он обошёл вокруг, оказавшись между мной и дверью.

— Встаньте, — сказал он.

Я встала.

Не потому что решила — потому что он сказал, и тело послушалось раньше головы. Он тоже поднялся, обошёл стол, и подошёл к двери, и я услышала, как повернулся замок, а потом он нажал кнопку на стене, и жалюзи поехали вниз, отрезая нас от зала, планка за планкой, и в кабинете стало тише и темнее, только свет из окна за его спиной.

Сердце у меня колотилось где-то в горле.

— То, что вы сделали, — сказал он, подходя, — называется нарушением. Серьёзным. За такое увольняют.

— Тогда увольняйте.

— Я не хочу вас увольнять.

Он остановился передо мной, близко. Слишком близко для разговора о нарушениях. Я чувствовала тепло, идущее от него, и запах, и то, как он смотрит на меня сверху вниз, — и в этом взгляде не было ничего от начальника, распекающего сотрудника.

— Я хочу, — сказал он тихо, — чтобы вы запомнили. Раз навсегда. Что бывает, когда вы даёте слабину.

— Я не давала слаб...

— Дали. — Он поднял руку и убрал прядь волос с моего лица, заправил за ухо, медленно, и от этого простого движения у меня перехватило дыхание. — Вы пожалели человека. Это слабость. Здесь за неё платят.

— И как вы... — голос не слушался, — как вы собираетесь меня наказывать? Выговор?

— Нет.

Его рука спустилась с моего виска — по щеке, по шее, к ключице, — и легла мне на горло. Не сжимая. Просто легла, тёплой ладонью, большой палец сбоку, и я почувствовала, как под его пальцами колотится мой собственный пульс, быстро, часто, выдавая меня с головой.

— Вчерашнего не было, — напомнила я шёпотом. Последняя попытка. — Вы сами сказали.

— Не было, — согласился он. — И этого не будет.

И его вторая рука легла мне на бедро.

Он развернул меня — спиной к себе, лицом к столу, — и положил ладонь мне между лопаток, и наклонил, несильно, так что мне пришлось опереться руками на столешницу. Я стояла, согнувшись над его столом, и он стоял вплотную сзади, и я чувствовала его всего вдоль спины.

— Что вы делаете, — выдохнула я.

— Учу вас.

Его рука прошла по моему бедру вниз, к краю юбки, и медленно потянула ткань вверх. Я должна была остановить его. Я знала, что должна, — голова кричала мне это, — но тело моё уже плавилось, уже подавалось, и когда его ладонь легла на голую кожу бедра, я услышала собственный вздох, и он был совсем не про «остановитесь».

Он не спешил.

Вот что было невыносимо — он никуда не спешил. Он вёл ладонь по внутренней стороне бедра, вверх, туда, где кожа тоньше всего, и там останавливался, и вёл обратно вниз, и снова вверх, чуть выше, и с каждым разом я всё сильнее подавалась назад, к нему, сама, не в силах удержаться, и с каждым разом мне всё меньше хотелось, чтобы это кончалось.

— Скажите «нет», — сказал он мне на ухо. — И я перестану. Прямо сейчас.

Я молчала.

— Одно слово, Хартли. Скажите его.

Я не сказала.

Я стояла, согнувшись над его столом, с задранной юбкой, с его дыханием у своего уха, и знала, что стоит мне произнести одно короткое слово — и всё закончится, он отпустит, я уйду. И я не произносила его. Я вцепилась в край стола и молчала, и это молчание было громче любого «да».

— Вот, — сказал он тихо, с чем-то похожим на удовлетворение. — Вот и вся ваша твёрдость.

Его пальцы скользнули между моих ног — поверх белья, — и я дёрнулась и застонала, и он замер.

— Мокрая, — сказал он.

И в его голосе не было ни насмешки, ни холода. Он сказал это тихо, глухо, севшим голосом — как человек, которого то, что он нашёл под своей рукой, самого лишает опоры. Он это обнаружил, и это его достало, и я услышала, как у него сбилось дыхание, и как он на секунду прижался ко мне сзади всем телом, будто не смог удержаться, — и я почувствовала, как он твёрд, и от одного этого у меня потемнело в глазах.

Он отодвинул тонкую ткань в сторону.

И коснулся меня — там, где я вся горела, — и повёл пальцем, медленно, точно, и сразу нашёл то место, от которого у меня подкосились ноги, будто знал заранее каждое моё движение.

Я осела на локти.

Голова у меня работала.

Она сообщала мне по пунктам: дверь заперта, жалюзи опущены, я согнута над столом директора с задранной юбкой, я только что играла против банка, а теперь позволяю ему это, и кодекс, и увольнение, и что я ничья, помнишь, ты ничья, — а тело в это время подавалось назад, к его руке, само, требуя больше, и я слышала свои собственные звуки, тихие, просящие, и не могла их остановить.

Он вёл меня к краю.

Медленно, точно, чувствуя каждое моё движение: там, где я замирала, он давил чуть сильнее, там, где становилось слишком, отпускал. Он не брал своё — он не думал о себе. Он вёл меня, читал меня, доводил, и это было в сто раз хуже, чем если бы он просто меня использовал, потому что это была не грубость, это было внимание, невыносимое, точное внимание к тому, где мне хорошо.

Второй рукой он собрал мои волосы и намотал на кулак — не дёргая, просто держа, — и от этого меня выгнуло, и я вжалась щекой в холодную столешницу, и застонала в неё.

— Тише, — сказал он. — За стеклом люди.

— Тогда перестаньте, — выдохнула я, не веря сама себе, потому что «перестаньте» было последним, чего я хотела.

— Не перестану, — сказал он. — И вы не хотите, чтобы я переставал. Скажите, что не хотите.

Я замотала головой, вжатой в стол.

— Скажите.

— Не хочу, — прошептала я. — Не переставайте. Пожалуйста.

— Вот, — сказал он, и в голосе у него была тьма. — Вот теперь честно.

И он ускорился.

Я почти дошла.

Я почувствовала, как оно поднимается — низко, от копчика, тугой горячей волной, — и подалась к нему, и застонала громче, и всё во мне сжалось перед —

он убрал руку.

Совсем.

Я вскрикнула — от неожиданности, от того, как всё оборвалось, — и он поймал меня за бёдра, удержал согнутой над столом, и наклонился, и сказал мне на ухо, тихо, ровно, снова наглухо закрывшись:

— Вот что бывает, когда вы даёте слабину.

Я задохнулась.

— Вы... вы не можете...

— Вы остаётесь ни с чем, — сказал он. — Как ваш Абади остался бы, если бы вы не влезли. Вы дали ему надежду, а потом её отняли бы правила. Я просто показал вам, как это чувствуется.

Он отпустил меня и отступил на шаг.

Я выпрямилась, дрожа, вся, на грани, с колотящимся между ног пульсом, которому не дали разрешиться, — и это было мучительно, физически мучительно, и он это знал, и сделал это нарочно.

Я одёрнула юбку трясущимися руками.

И обернулась к нему, и хотела что-то сказать — злое, обиженное, — и не смогла, потому что увидела его лицо.