Он раздевал меня медленно, и я его, и никто из нас не вёл — впервые не было ведущего и ведомой, был он и была я, вровень, как на полу минуту назад. Он поднял меня, я обхватила его, и он вошёл прямо там, у стены, глядя мне в глаза, и двигался медленно, глубоко, без спешки и без слов, и я держала его лицо в ладонях и смотрела, как с него сходит последнее, что он когда-либо от меня прятал. Я кончила тихо, лбом к его лбу, и он следом, выдохнув в меня моё имя, — не приказ, не хватка, а просто имя, будто впервые распробовал его на вкус и решил оставить себе.

Мы сползли по стене на пол, так и не расцепившись, и сидели там, на холодном кафеле нашей кухни, я у него на коленях, кольцо на моей руке, — и молчали.

На столе над нами стояли две пустые чашки. Синяя — моя. И тринадцатая, белая, из которой человек, не пьющий кофе, впервые в жизни выпил всё до дна.