А потом мы просто лежали.

У огня, в тепле, переплетённые, и он гладил меня по спине, медленно, рассеянно, и я слушала, как бьётся его сердце — уже ровно, спокойно, — и смотрела на отблески пламени на потолке, и думала, что не помню, была ли я когда-нибудь так счастлива.

— Останемся здесь, — сказала я сонно. — Насовсем. Не поедем обратно.

Он усмехнулся — я почувствовала это грудью.

— И что будем делать?

— Ничего. Топить камин. Гулять по озеру. Ты научишься варить кофе.

— Я не пью кофе.

— Научишься для меня.

Он помолчал. И поцеловал меня в макушку.

— Может быть, — сказал он тихо. — Когда-нибудь. Когда всё это кончится.

Я не поняла тогда, что он имел в виду под «всё это». Я думала — работа, банк, тайна. Я не знала, что над нами уже сгущалось совсем другое, что Оуэн уже готовил свой ход, что этот день — этот единственный светлый украденный день у замёрзшего озера — был затишьем перед бурей.

Но в ту ночь я не знала ничего. Я лежала в его руках у огня, в доме посреди снегов, самая счастливая женщина на земле, — и засыпала под треск камина, и он не отпускал меня, держал всю ночь, будто боялся, что я исчезну.

Обратно мы ехали в темноте, поздно.

Я дремала на его плече на заднем сиденье, укрытая тем самым клетчатым пледом, а он смотрел в окно, на огни приближающегося города, и рука его лежала у меня в волосах, и он изредка перебирал их, тихо, думая, что я сплю.

Город наступал. С каждой милей он приближался — с его небоскрёбами, банком, правилами, жалюзи, восемью минутами, Оуэном, которого я боялась. Наш день кончался. Завтра снова — «на людях чужие», снова взгляды через зал, снова прятки.

Но у нас теперь был этот день. Дом у озера. Дневная луна. «Всё остальное я тебе достану».

Его никто не мог у нас отнять.

— Спишь? — тихо спросил он, почувствовав, что я шевельнулась.

— Нет. Не хочу, чтобы кончалось.

— Я знаю. — Его рука сжалась в моих волосах, бережно. — Но у нас будет ещё. Я обещаю. Много таких дней. Когда-нибудь — все дни такими.

— Обещаешь?

— Я не даю обещаний, которые не могу сдержать, — сказал он. — Ты меня знаешь.

И я знала. И поэтому поверила. И заснула у него на плече, под тихий шум мотора, пока чёрная машина везла нас обратно в город — из сказки в реальность, из одного дня свободы в тайную, краденую, невозможную нашу жизнь.

Это был лучший день. Я запомнила его весь, до последней минуты.

Потому что скоро он мне очень понадобится — этот свет, — чтобы пережить темноту, которая уже ждала впереди.

Глава 9. С завязанными глазами

Командировку он устроил сам.

Я поняла это не сразу. Тогда мне казалось, что всё сложилось само: дело Мерсеров, семейная фабрика где-то у канадской границы, четыре поколения, восемьсот рабочих и долг, который нельзя было закрыть по телефону, потому что старик Мерсер перестал отвечать — на письма, на звонки, вообще открывать почту, как когда-то перестала моя мать. Кто-то должен был поехать и посмотреть человеку в глаза. В отделе сказали: пусть едет новенькая, у неё это выходит. А потом Кейн, не поднимая головы от бумаг, обронил, что поедет сам — проследить. Никто не удивился. Директор особых активов имел право проследить за чем угодно.

Я удивилась только одному.

— Мы летим? — спросила я, когда Джен отдавала мне билеты.

— Он не летает, — сказала она так, будто это знали все. — Никогда. Поезд. Ночь туда, ночь обратно.

Билет был на купе. На двоих. Две полки, дверь, замок изнутри. Я стояла на перроне Пенн-стейшн, смотрела на номер вагона, и понимала, что это не оплошность канцелярии. Что человек, который не держит в своей квартире ни одной случайной вещи, не оставляет случайностей и здесь.

Он пришёл, когда поезд уже тронулся. Без пальто, в одной рубашке с расстёгнутым воротом — я так редко видела его расстёгнутым, что каждый раз это било куда-то под рёбра. Сел напротив. Закрыл дверь. Повернул замок — тихий металлический щелчок, который в тесноте прозвучал громче, чем должен был.

За окном оборвались огни, пошли поля, чёрные деревья, редкие фонари. Колёса стучали внизу ровно, укачивая, и от этого стука, от тесноты, от запертой двери и целой ночи впереди у меня заранее сбилось дыхание.

Он долго молчал. Смотрел на меня через узкий проход между полками, и в приглушённом свете ночника его лицо было темнее обычного.

— Иди сюда, — сказал он.

Я пересела к нему. В купе было мало места, и я оказалась совсем близко, бедром к его бедру, и он не стал меня целовать, не потянул к себе — просто положил ладонь мне на колено. И всё. Держал.

Потом повёл руку выше. Медленно, поверх чулка, по юбке, без всякой цели, будто ему было довольно просто чувствовать меня под ладонью. Он гладил меня — колено, бедро, снова колено, — и смотрел не на руку, а мне в лицо, отмечая, как у меня меняется дыхание от одного этого, от ничего, от ладони на ноге в трясущемся поезде. Я сидела и таяла от того, что ещё не началось, и он это видел, и ему это нравилось.

— Ты всегда так, — сказал он тихо. — Ещё ничего не сделал, а ты уже вся моя.

— Неправда, — сказала я, и голос выдал меня на первом же слове.

Он усмехнулся. И расстегнул верхнюю пуговицу моей блузки. Одну. Подождал. Вторую. Он раздевал меня так же, как гладил, — без спешки, будто у нас впереди была не ночь, а вся жизнь, — снимая с меня одежду по вещи, складывая каждую на верхнюю полку, целуя открывшуюся кожу, и поезд качало, и от качки его губы съезжали, и это было почти невыносимо.

Блузку он снял медленно, целуя каждый открывшийся сантиметр: ключицу, линию между грудей, рёбра. Юбку расстегнул сбоку, провёл ладонями по бёдрам, стянул вместе с чулками. Осталась в одном белье. Он смотрел. Долго. Потом снял и его — медленно, пальцами за края, провёл вниз по ногам, и я осталась совсем голая на узкой полке, а он всё ещё полностью одетый.

А потом он снял с шеи свой галстук — тёмный, шёлковый, тёплый от него, — и я подумала, что он повесит его к остальному. Но он сложил его вдвое.

— Закрой глаза, — сказал он.

Я закрыла. И почувствовала, как шёлк лёг мне на веки, мягко, и он завязал его сзади, неплотно, но так, что не осталось ни щели света. Мир исчез. Остался только стук колёс, качка, запах — его, и нагретого шёлка, и пыльного тепла вагона.

— Я хочу, чтобы ты только чувствовала, — сказал его голос откуда-то очень близко. — Ничего не делай. Не помогай мне. Просто слушай, что с тобой происходит.

И странная вещь: без глаз я перестала быть в купе. Я стала кожей. Я слышала каждый его шорох раньше, чем он меня касался, — и всё равно каждое касание заставало врасплох, потому что я не знала, где. Его губы у ключицы. Его ладонь на животе. Дыхание за ухом, от которого у меня по всей спине поднялись мурашки. Он вёл меня по этой темноте, наугад для меня и точно для себя, и я не знала, что будет следующим, и от этого незнания всё внутри натягивалось до звона.

Он тронул меня там, где я уже ждала, — двумя пальцами, поверх, легко, — и я вздрогнула всем телом и подалась навстречу, и он тут же убрал руку.

— Я сказал — не помогай, — шепнул он. — Ты только чувствуешь. Остальное — моё.

Я застонала от досады, вслепую, и услышала, как он тихо, коротко засмеялся, и этот смех был тёмный и довольный. Он вернулся. Он трогал меня медленно, обстоятельно, изучая. Сначала пальцы кружили вокруг клитора, не касаясь прямо. Потом один палец медленно вошёл, потом второй. Он двигал ими глубоко, сгибая, находя точку, от которой у меня поджимались пальцы на ногах. Большой палец иногда задевал клитор — легко, дразня. Я кусала губу, чтобы не стонать слишком громко.

Когда его рот сменил пальцы, я не увидела этого — я поняла это по горячему дыханию, а потом по тому, как он раздвинул мне колени и лёг между ними на узкой полке. Его язык был медленным, широким, снизу вверх. Он вылизывал меня так, будто у него было всё время мира. Кружил вокруг клитора, посасывал, проникал языком внутрь, возвращался. Я вцепилась одной рукой в его волосы, другой в жёсткую вагонную обивку, и колёса стучали, стучали, и я двигалась под его языком в такт этому стуку, не своей волей.