Я смотрела на него и думала о том, что узнала вчера.

Меня выбрали. Это всё ещё было больно — та ноющая заноза, что моя гордость за себя была наполовину его подарком. Но за ночь боль изменилась, осела, и под ней проступило что-то другое.

Потому что я думала: а что, собственно, страшного он сделал?

Он услышал, как я добра к чужому старику. И эта доброта — та самая, которую весь мир считал моей слабостью, за которую Оуэн назвал меня котёнком, за которую Мэтью же меня и наказывал в самом начале, — эта доброта чем-то его зацепила. Настолько, что он, никогда ничего не делавший просто так, вдруг перевёл к себе незнакомую девочку из клиентского сервиса. Криво, жутко, по-своему, через перевод и наблюдение, — потому что по-другому не умел. Но зацепила.

Почему — он не объяснил. И, кажется, не объяснит никогда. Он не из тех, кто раскрывает, что у него внутри. Я могла только догадываться — что за всей его бронёй, за властью, за холодом есть что-то, чему не хватало вот такого простого тепла. Но это были мои догадки. Он мне их не подтверждал. Он вообще ничего про себя не подтверждал — он просто был, такой, какой есть, закрытый на все замки, и любил меня молча, по-своему, никогда не называя это словами.

Разве это так уж плохо?

Прежняя Лира, наверное, так и осталась бы в обиде. А та, которой я стала за эти месяцы, — та, что прошла через опенспейс с высоко поднятой головой, — понимала больше.

Меня не «переставили с полки на полку». Меня услышали. По-настоящему, впервые, — не за красоту, не за пользу, а за то единственное, что во мне было настоящего и что все вокруг звали слабостью. Он один услышал в этом силу. И перевернул из-за этого всю мою жизнь.

Может, это и не самая здоровая история любви на свете. Но это была наша история. И я не хотела другой.

Он открыл глаза и увидел, что я смотрю на него.

— Давно не сплю, — сказал он хрипло. — Просто лежал. Боялся, что ты уйдёшь, пока я сплю.

— Не ушла, — сказала я.

— Вижу. — Он притянул меня к себе. — Всё ещё злишься?

Я подумала.

— Немного, — честно сказала я. — Но я решила, что твоя жуткая любовь мне нравится больше, чем чья-нибудь нормальная. Так что оставайся жутким. Только больше без тайн. Ты обещал.

— Без тайн, — сказал он и поцеловал меня в лоб. — Это была последняя. Клянусь.

И это было правдой — тайн между нами больше не осталось.

Осталось только разобраться с одним небольшим вопросом: что нам делать дальше, когда его вот-вот уволят, а меня, скорее всего, тоже, и вся жизнь, которую мы знали, лежит в руинах.

Но об этом — уже вместе. И это меняло всё.

Глава 23. Совет

Совет собрался через день, как и сказала Оканья.

За эти две недели расследования случилось то, чего никто не ждал вначале: картина, которую собрали, оказалась не такой, как думали. Показания Ника, других свидетелей, моя переписка с Оуэном — всё сложилось в другую историю. Не «директор, сорвавшийся на подчинённого», а шантаж, доведение, спланированная провокация. Оуэн намеренно пришёл, намеренно солгал про то, что трогал меня, намеренно добивался взрыва — чтобы уничтожить Кейна чужими руками.

Это не оправдывало Мэтью. Избиение осталось избиением. Но это меняло вес.

Оуэн иск подавать не стал — уехал в Огайо и затих, и, думаю, сам не хотел, чтобы всплыл шантаж, за который спросили бы уже с него. Полиция дело не возбудила. Оставалось внутреннее — банк должен был решить, что делать со своим директором. И со мной.

И вот меня привели наверх. К совету.

Их было пятеро. Немолодые, дорогие, за длинным столом, и Оканья сбоку, с папкой. Меня посадили напротив, одну, и я, милая новенькая из клиентского сервиса, сидела перед людьми, которые управляли миллиардами, и, к своему удивлению, не боялась.

Я слишком много всего прошла за эти месяцы, чтобы бояться пятерых мужчин за столом.

— Мисс Хартли, — сказал старший, седой, с усталым лицом. — Мы изучили обстоятельства. Ситуация сложная. Мистер Кейн — один из самых результативных руководителей, что у нас были. Но то, что произошло, недопустимо, и оставить это без последствий мы не можем. Репутация банка, прецедент для сотрудников — вы понимаете.

— Понимаю.

— При этом обстоятельства смягчающие. Провокация, шантаж со стороны мистера Брайта задокументированы. Формально мистер Кейн защищал... — он заглянул в бумагу, — вас. Хоть и недопустимым способом.

Он снял очки.

— Мы приняли решение, — сказал он. — И, честно говоря, оно зависит отчасти от вас. Поэтому вы здесь.

Я насторожилась.

— Мы готовы не увольнять мистера Кейна с волчьим билетом, — сказал седой. — Более того, при определённых условиях — сохранить ему возможность работать в отрасли. Дать уйти тихо, по соглашению, с рекомендациями. Это спасёт его карьеру, пусть не здесь, но спасёт.

— Это... это прекрасно, — сказала я, и сердце подскочило. — Спасибо. Что за условия?

Седой посмотрел на меня.

— Одно из вас должно уйти из банка, — сказал он. — Совсем. И между вами не должно быть отношений, пока вы оба здесь работаете. Это вопрос принципа — мы не можем создавать прецедент, что связь с подчинённой сходит с рук, чем бы она ни кончилась.

— Я уйду, — сказала я сразу, не раздумывая. — Я. Увольте меня. Оставьте его.

Седой чуть улыбнулся, устало.

— Мисс Хартли, — сказал он. — Дело не так просто. Если уйдёте вы — репутационно это выглядит так, будто мы избавились от жертвы шантажа и сохранили того, кто устроил побоище. Скверно. Пресса, если узнает, разорвёт. Нам было бы... удобнее, если бы ушёл он. Тихо, добровольно, «по личным обстоятельствам». Тогда все довольны.

Я поняла.

— То есть вы хотите, чтобы ушёл он, — сказала я. — А спрашиваете меня, чтобы я его уговорила.

Седой развёл руками.

— Он вас послушает, — сказал он. — Больше он не слушает никого. Это, мисс Хартли, всем известно уже две недели.

Я сидела и смотрела на них — на пятерых мужчин, которые решали чужие судьбы за длинным столом, как решали всё в этом здании, — и во мне поднималось что-то, чего прежняя Лира никогда бы себе не позволила.

— Можно я скажу? — спросила я.

Седой кивнул.

— Вы говорите так, будто делаете ему одолжение, — сказала я. — «Сохраним карьеру», «дадим уйти тихо». А ведь если бы не Оуэн Брайт, которого, между прочим, наняли вы, ничего этого не было бы. Мэтью Кейн восемь лет приносил вам больше, чем весь остальной этаж вместе взятый. Вы его боялись и пользовались им. А теперь, когда он один раз в жизни повёл себя как живой человек, — вы решаете, как половчее от него избавиться, чтобы не пострадала репутация.

За столом стало тихо.

— Мисс Хартли, — начал седой, — вы не вполне понимаете...

— Я понимаю больше, чем вы думаете, — сказала я. — Я три года принимала звонки от людей, которых ваш банк загонял в угол. Я знаю, как здесь всё устроено. Люди — это цифры, а цифры можно списать. — Я встала. — Я поговорю с ним. Но не потому, что вы просите. А потому, что ему и правда лучше уйти отсюда. От вас.

Я пошла к двери.

— Мисс Хартли, — окликнул седой.

Я обернулась. Он смотрел с непонятным выражением — не сердито, а с любопытством, как смотрят на что-то редкое.

— Теперь я понимаю, — сказал он, — почему он из-за вас потерял голову. За двадцать лет никто в этом кабинете не говорил со мной так. — Он склонил голову. — Жаль, что вы уходите. Из вас вышел бы толк.

— Я не ухожу, — сказала я. — Уходит он. А я остаюсь. И буду работать так, как считаю правильным. С людьми. Не с цифрами. Хорошего дня.

И вышла.

В коридоре меня трясло — от собственной дерзости, от адреналина, — но под этой дрожью было что-то новое и твёрдое: я больше не боялась их. Никого. Я прошла через стеклянный кабинет, где мужчина чуть не убил из-за меня человека, — после этого совет за столом был просто пятеро уставших людей.

Я вышла от совета с этим камнем.