Ник меня поддержал.

Он подошёл в первый же день, когда я вернулась, — бледный, серьёзный, совсем не тот шумный Ник, — и сказал просто:

— Я всё видел, Ли. Как Оуэн пришёл первый. Как он начал. Я расскажу, кому надо, как было. Слово.

— Спасибо, Ник.

— Не благодари. — Он потёр шею. — Я в этой истории не герой. С пари этого дурацкого всё началось. Дай хоть в конце сделать что-то правильное.

И он сделал. Он дал показания — подробные, честные, — и рассказал про пари, про то, как Оуэн затаил, как подлавливал меня, как пришёл в тот день специально. Его показания легли в дело и, как потом сказала Оканья, изменили очень многое.

Оказалось, что за Мэтью — вопреки всему, вопреки страху, который он наводил на весь этаж, — нашлись люди, готовые сказать правду. Начиная с Ника, которого он гонял месяцами.

По вечерам мы не говорили о плохом.

Мы придумали такое правило — молчаливое, оба его соблюдали. Дома, у меня, мы не обсуждали расследование, совет, увольнение. Дома была отдельная жизнь, маленькая, тёплая, наша, — и мы берегли её от той, большой и страшной, что шла наверху.

Мы готовили вместе (он был безнадёжен, но старался). Смотрели глупые фильмы на моём стареньком ноутбуке. Он читал — брал книги с моих полок, те, что я любила, и читал их, чтобы понять меня лучше. Однажды я застала его за моим детским фотоальбомом — он разглядывал фотографии маленькой меня, с косичками, беззубой, — и на лице у него было такое выражение, будто он изучает самую важную сделку в своей жизни.

— Ты была смешная, — сказал он.

— Была?

— И осталась. — Он притянул меня, поцеловал в макушку. — К счастью.

Это были странные дни. Счастливые и страшные одновременно. Мы жили в затишье между двух огней — тем, что уже полыхнул, и тем, что ещё мог вспыхнуть, — и цеплялись друг за друга, и старались не думать о том, что решится там, наверху, где чужие люди перебирали нашу жизнь, как бумаги.

А потом однажды вечером зазвонил его телефон.

Он посмотрел на экран. Я увидела, как напряглась его челюсть.

— Оканья, — сказал он.

Комплаенс. Решение.

Он встал, отошёл к окну, ответил. Я сидела на диване, обхватив колени, и слушала, как он говорит короткими «да», «понял», «когда», — и по его спине, прямой, напряжённой, ничего нельзя было прочитать.

Он положил трубку. Постоял секунду, глядя в окно, на огни Астории.

— Ну что, — сказала я тихо, и голос дрожал. — Что там?

Он обернулся.

— Совет собирается послезавтра, — сказал он. — Окончательное решение. И, Лира. — Он помолчал. — Они хотят видеть тебя. Тоже.

Я похолодела.

Затишье кончалось. Второй огонь был готов вспыхнуть — и от того, что случится на этом совете, зависело всё: его карьера, наше будущее, то, останемся ли мы вместе или всё рухнет окончательно.

— Хорошо, — сказала я, и сама удивилась, как твёрдо это прозвучало. — Пойду. И скажу им всё как есть.

Он посмотрел на меня — долго, странно, — и вдруг подошёл, опустился передо мной на корточки, взял мои руки в свои.

— Ты не боишься, — сказал он. Не вопрос. Удивление.

— Боюсь до смерти, — честно сказала я. — Но я за тебя дралась месяцами молча, одна. Теперь я могу подраться вслух. При всех. За нас. — Я сжала его руки. — Хватит прятаться, Мэтью. Пусть смотрят. Пусть знают. Я тебя не отдам. Ты сам меня научил — не отдавать.

И он смотрел на меня снизу вверх, грозный мистер Кейн у моих ног в моей крошечной квартире, — и в глазах у него было что-то, для чего у меня нет слова. Что-то больше, чем любовь. Как будто он впервые в жизни увидел человека, который встанет за него насмерть, и не мог поверить, что это правда.

— Хорошо, — сказал он тихо.

И это «хорошо» было как клятва.

Я легла спать в ту ночь почти спокойной — впервые за две недели. Совет послезавтра. Я пойду, я скажу всё, я буду драться за него. У меня был план, была решимость, была любовь, которой хватило бы на десять советов.

Чего у меня не было — так это знания, что у Мэтью самого есть тайна. Большая. Которую он хранил с того самого первого дня, с лифта, с обеда на ботинке. И что очень скоро — раньше, чем соберётся совет, — она выйдет наружу и перевернёт всё, что я думала о нас, о нём, о том, как я вообще оказалась в его жизни.

Но об этом я узнала только на следующий день.

Глава 22. Оуэн не вернулся

Оуэн больше не вышел на работу.

Он написал заявление по собственному — из больницы, куда его увезли в тот день, и где он провёл три дня со сломанным носом, сотрясением и трещиной в скуле. Банк принял заявление молниеносно: скандал был нужен всем меньше всего, и тихий уход виновника — вернее, второго виновника — устраивал руководство идеально.

Но перед уходом он захотел меня видеть.

Я не хотела идти. Джен отговаривала, Ник предлагал пойти со мной, но я сказала — нет, одна. Потому что я должна была закрыть это сама. Потому что человек, который месяц держал меня в страхе, уходил, и мне надо было посмотреть ему в лицо в последний раз — не как жертва, а как та, кто выстоял.

Мы встретились в кофейне на первом. Той самой, где всё началось — где он однажды сказал «ты будешь очень покладистой ради него».

Он выглядел плохо. Лицо ещё в желто-лиловых следах, нос заклеен, двигался осторожно. Но глаза были ясные — и в них не было ни злости, ни раскаяния. Была усталость.

— Спасибо, что пришла, — сказал он.

— Зачем ты хотел меня видеть.

Он помолчал, глядя в свой кофе.

— Хотел сказать, что мне жаль, — сказал он наконец. — Не то, что ты думаешь. Мне не жаль, что я проиграл. Мне жаль, что я стал таким. — Он поднял на меня глаза. — Я ведь не всегда был таким, Лира. Я правда был хорошим парнем когда-то. А потом привык проигрывать тем, у кого больше власти, — и во мне что-то сгнило. И когда появилась ты — единственное хорошее, что случилось со мной за долгое время, — и досталась опять ему, потому что у него власть... я не выдержал. Я решил: раз мне нельзя хорошего, то и никому нельзя. Это болезнь. Я это теперь понимаю.

Я молчала. Мне не было его жалко — то, что он сделал, простить было нельзя. Но я его понимала, и это было хуже жалости.

— Я не прошу прощения, — сказал он. — Знаю, что нельзя. Просто хотел, чтобы ты знала: ты ни в чём не виновата. Ты была добра ко мне, как ко всем. Это я всё испортил, не ты.

Он встал, поморщившись.

— Уезжаю к сестре в Огайо, — сказал он. — Начну заново. Может, стану опять тем парнем. Кто знает.

Он уже пошёл к выходу — и обернулся.

— Знаешь, что самое смешное, Лира? — сказал он. — Ты думаешь, он тебя случайно заметил. В тот первый день, в лифте, с обедом на ботинке. Красивая история.

Я насторожилась.

— О чём ты.

Оуэн улыбнулся — устало, без яда.

— Спроси у него, — сказал он, — почему тебя вообще перевели в особые активы. Из клиентского сервиса. Тебя, без опыта, без образования под это. Спроси, кто подписал перевод. И когда он твоё дело в первый раз открыл. — Он пожал плечами. — Может, я и сволочь. Но врать под конец мне уже незачем. Спроси его. Это интереснее, чем ты думаешь.

И вышел, оставив меня с холодком под сердцем и вопросом, который теперь не давал покоя.

Я не спрашивала его два дня.

Носила это в себе, крутила слова Оуэна так и эдак. «Кто подписал перевод. Когда он твоё дело в первый раз открыл». Может, Оуэн врал напоследок, чтобы отравить и это, — с него сталось бы. А может, и нет. И это «может, и нет» не давало мне спать.

На третий вечер я спросила.

Мы были у него. Он читал что-то, я сидела рядом, и всё было тихо и почти хорошо, — расследование шло, но Ник и другие свидетели дали показания про Оуэна, Оканья собирала «всю картину», и впервые появилась надежда, что Мэтью не посадят, а может, даже не уволят с волчьим билетом.

И вот в эту тихую минуту я спросила:

— Мэтью. Как я попала в особые активы?