Он довёл меня до самого края и остановился. Подождал, пока дрожь чуть стихнет. Довёл снова — языком и пальцами одновременно. И только когда я начала просить — вслепую, шёпотом, сама, без всякой гордости, — «пожалуйста, Мэтью, пожалуйста…» — он отпустил меня.

Я кончила в темноте под повязкой, под стук колёс, выгибаясь, зажимая рот тыльной стороной ладони, потому что стены вагона были тонкие, а ночь длинная. Оргазм шёл волнами, долгий, глубокий, и он не убирал рта, пока я не начала тихо всхлипывать от слишком сильных ощущений.

Он снял с меня галстук не сразу. Дал полежать так — ослепшей, оглушённой, дрожащей, — и только потом развязал, и первое, что я увидела, вернувшись в мир, было его лицо совсем близко, и в нём — та мягкость, которую видела только я.

Он всё ещё был полностью одет. Я потянулась к его ремню, но он мягко остановил мою руку.

— Спи, — сказал он. — Нам рано вставать. Сегодня я хотел, чтобы ты только чувствовала. Завтра… завтра будет иначе.

И я заснула у него на плече, на узкой полке, под стук колёс, и всю ночь он не отпускал меня, будто боялся, что на повороте я скачусь.

Глава 10. Танец с чужим

Мерсер оказался стариком с руками, как корни, и глазами, в которых давно погас свет. Кейн говорил с ним негромко, час, за столом в конторе, пахнущей машинным маслом и старым деревом, — и я видела другого человека: не того, кто уничтожает, а того, кто нашёл, за что зацепиться, и дал старику выход, который тот мог принять, не потеряв лица. Мы уехали из фабрики к вечеру, с подписанным графиком, и Мерсер пожал мне руку двумя своими, сухими и тяжёлыми, и сказал спасибо, и я весь остаток дня носила в себе это спасибо, как тёплый камень.

Гостиница была одна на весь городок — старая, с высокими потолками и скрипучими полами. Кейн взял два номера. Рядом, дверь в дверь. На людях мы были коллеги, и на ресепшене он говорил со мной сухо, по фамилии, и брал ключи так, будто мы едва знакомы, — и это тоже была игра, и от этой игры у меня по коже шло что-то острое.

Внизу был бар. Мы спустились порознь — сначала он, через десять минут я, — и в этом была вся наша жизнь: даже в чужом городе, где нас не знал никто, мы всё равно входили в комнату по отдельности.

Я надела единственное платье, которое взяла. Тёмное, простое, короче, чем носила обычно.

И под ним на мне не было ничего.

Я не планировала этого. Или планировала — не знаю. Знаю только, что, одеваясь, я поймала себя на злом, весёлом, незнакомом мне чувстве: весь день он вёл, весь день он решал, весь день я была той, кого ведут — в поезде, вслепую, по его правилам. А на озере я узнала другое. Я узнала, что умею и наоборот. Что за его бронёй есть место, где ведут его. И мне вдруг захотелось это место найти снова — не в тишине, где он позволяет, а там, где он не готов.

Я подошла к нему у стойки, взяла бокал, и, наклонившись будто бы за орешками, сказала тихо, глядя прямо перед собой:

— Имей в виду. Под платьем на мне ничего нет.

И отошла.

Я почувствовала спиной, как он застыл. Не обернулась — но знала, точно знала, что бокал в его руке остановился на полпути к губам.

А потом заиграла музыка — какая-то живая, местная, три музыканта в углу, — и парень от соседнего столика, обычный, улыбчивый, чужой, протянул мне руку и позвал танцевать. И я, не глядя на Мэтью, пошла.

Я танцевала с незнакомцем в баре чужого городка, легко, смеясь, зная, что подо мной ничего нет, зная, что за спиной сидит человек, для которого я — единственное настоящее в жизни, и что он смотрит, и что каждая секунда этого танца стоит мне дороже, чем я готова заплатить. Незнакомец что-то говорил, я кивала, я почти его не слышала. Я слышала только тишину за своей спиной — ту тяжёлую тишину, которую Мэтью вносил в комнату впереди себя, и которая сейчас сгущалась, сгущалась.

Я обернулась один раз.

Он не двигался. Сидел вполоборота, локоть на стойке, и смотрел на меня поверх бокала — и лицо у него было идеально спокойное, а глаза нет. От этого несовпадения у меня оборвалось внутри. Я зашла слишком далеко. И — вот стыдная правда — мне этого и хотелось.

Танец кончился. Я поблагодарила незнакомца, отсмеялась, и не успела дойти до стойки, как рука легла мне на локоть — не грубо, но так, что я поняла: торг окончен.

— Наверх, — сказал он мне на ухо. Тихо. Ровно. — Сейчас.

Дверь номера он закрыл спиной. Не зажёг свет. Только свет уличного фонаря падал через окно косыми полосами.

— Сними платье, — сказал он из темноты.

— Мэтью…

— Ты его весь вечер показывала всем подряд. Теперь сними для меня. — Голос был тихий и без единой трещины, и от этой гладкости у меня подкосились ноги. — Медленно.

И я сняла. В свете уличного фонаря из окна, медленно, через голову, и осталась перед ним голая, как и обещала, и он смотрел на меня, не подходя, долго, и это его неподвижное молчание было хуже любого крика.

— Повернись, — сказал он. — Руки на стену.

Тело сделало это раньше, чем я решила — вот что меня всегда пугало в себе с ним: как оно слушалось его вперёд меня. Я упёрлась ладонями в холодную стену, и он подошёл сзади, наконец, вплотную, всё ещё одетый, и я почувствовала спиной ткань его рубашки, пряжку ремня, всего его — напряжённого, готового, злого.

Он провёл ладонями по моим бокам, вниз, к бёдрам. Потом завёл обе мои руки за спину, собрал запястья в одну ладонь, прижал к пояснице. Свободной рукой провёл между моих ног — я была уже мокрой, и он это почувствовал, тихо выдохнув мне в затылок.

— Ты знала, что делаешь, — сказал он. — Знала. Ты хотела, чтобы я это сделал.

— Нет, — выдохнула я, и это была ложь, и мы оба её слышали.

— Тогда скажи «стоп».

Я не сказала.

Он расстегнул брюки одной рукой, не отпуская мои запястья. Головка прижалась ко входу. Он не вошёл сразу — провёл ей вверх-вниз, размазывая влагу, дразня. Я подалась назад, и он сразу отстранился.

— Не ты. Я.

И он вошёл одним долгим, жёстким движением — до конца. Я вскрикнула в стену. Это было на грани, между слишком и как раз, и он держал меня за собранные запястья, и другой рукой за бедро, и начал двигаться — глубоко, сильно, без всякой своей выверенной нежности.

Каждый толчок вжимал меня в стену. Я чувствовала его дыхание на шее, его ремень, холод пряжки, жар его тела. Он трахал меня так, будто наказывал — за танец, за платье, за то, что я посмела провоцировать его при чужих. И стыдная, тёмная правда была в том, что моё тело принимало это наказание как награду. Я сопротивлялась ему секунду — из последней гордости, — и проиграла, и подалась назад, ему навстречу, сама, насаживаясь глубже.

Он это почувствовал и издал низкий довольный звук.

— Вот, — сказал он сквозь зубы. — Вот чего ты добивалась. Скажи.

— Да, — всхлипнула я.

— Проси.

— Пожалуйста… Мэтью, пожалуйста…

— Умница, — сказал он, и это слово в его устах, тихое, было хуже и слаще всего остального. — Хорошая моя.

Он ускорился. Свободная рука легла мне между ног, пальцы нашли клитор и начали растирать в том же жёстком ритме. Я кончила стоя, вжатая в стену, с его именем в зубах, дрожа так, что удержалась только на его руках. Он не остановился. Продолжал двигаться сквозь мой оргазм, пока я не начала почти плакать от слишком сильных ощущений, — и только тогда кончил сам, глубоко, с низким, протяжным стоном мне в шею, вжимаясь до упора.

И вот тогда, когда всё кончилось, когда я обвисла у него в руках, — пришёл второй.

Он подхватил меня, отнёс на кровать, лёг рядом, притянул к себе. И стал тихим. Гладил меня — спину, влажный висок, руки, на которых, я знала, к утру проступят следы его пальцев, — и целовал эти запястья, каждое, будто прощения просил у того, что сам же и сделал. Будто в нём и правда жили двое, и второй приходил всегда после первого, и видела его только я.

Он раздвинул мои ноги снова — уже медленно, уже нежно — и вошёл второй раз. На этот раз лицом к лицу. Глубоко, размеренно, глядя мне в глаза. Целовал, пока двигался. Шептал моё имя. Довёл меня ещё раз — долго, тепло, почти бережно, — и кончил следом, уткнувшись лицом мне в шею.