Наверное, так и есть, говорила я себе. Он директор. Я уронила на него обед. Он просто был вежлив, насколько вообще умеет.

К пяти этаж начал пустеть — не разом, как в Джерси-Сити, а по одному: кто-то надевал пальто и уходил, и через час осталось человек шесть, а через два — трое.

Я не уходила, потому что не знала, можно ли, и потому что дома меня никто не ждал, и на пустом светлом этаже с видом на вечерний город было почему-то не так одиноко, как в моей квартире.

К восьми на этаже осталась я и свет.

Свет тут был на датчиках. Над дальним рядом он погас сам, потому что там час никого не было, и зал разделился: моя половина светлая, дальняя — тёмная. А в самом углу, за стеклянной дверью кабинета, горела ещё одна полоска света.

Он был там.

Я домывала кружку на кухне, когда услышала за спиной шаги.

Он стоял в дверях.

Без пиджака — первый раз я видела его без пиджака, — в белой рубашке с закатанными до локтя рукавами, и от этого он выглядел не так, как днём: не директор, а просто мужчина, уставший, поздний, с тенью щетины на скулах.

— Вы ещё здесь, — сказал он.

— Домываю. Ухожу.

Он вошёл. Кухня была маленькая, и он сразу занял её всю — не движением, просто присутствием, — и я почувствовала это спиной, у раковины, и вода вдруг стала очень громкой.

Он вошёл. Кухня была маленькая, и он сразу занял её всю — не движением, просто присутствием, — и я почувствовала это спиной, у раковины, и вода вдруг стала очень громкой.

Я закрыла кран и повернулась.

Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня, и это был не тот взгляд, каким он смотрел на планёрке, — не оценивающий, работает ли предмет. Другой.

— Вы всё ещё здесь, — сказал он. — Первый день, а уходите последней.

— Я не знала, во сколько можно.

— Можно было в шесть.

— А. — Я вытерла руки. — Теперь буду знать.

Он не уходил. Он стоял и смотрел, как я вожусь с полотенцем, и молчание становилось всё гуще, и я, чтобы его чем-то заполнить, ляпнула первое, что пришло:

— Простите за ботинок.

Уголок его рта дрогнул.

— Вы уже извинялись. Четыре раза.

— Я извинюсь и в пятый. Он был очень чистый, а я его…

— Хартли.

— Да?

— Забудьте про ботинок.

Он сказал это так, что я забыла — не только про ботинок, а вообще всё, что собиралась сказать, потому что он смотрел на меня, и в маленькой кухне было тихо, и он стоял слишком близко для начальника и слишком далеко для кого угодно ещё.

— Вы не такая, как здесь работают, — сказал он.

— Это плохо?

Он подумал.

— Пока не знаю, — сказал он.

И вот тут он оттолкнулся от косяка и сделал шаг — не к выходу, а ко мне, — и остановился близко, за столом, так что между нами был только узкий стол, и я почувствовала тепло, идущее от него, и запах, тот самый, кедр и что-то сухое, и у меня перехватило дыхание, само, до всякой мысли.

Он смотрел на меня сверху вниз.

Секунду. Две. И я не отвела глаз — не потому что смелая, а потому что не смогла, — и что-то в воздухе между нами стало плотным и горячим, и я поняла, совершенно ясно, что если сейчас кто-то из нас двинется, случится то, чего нельзя.

Никто не двинулся.

— Идите домой, Лира, — сказал он наконец. Тихо. Почти мягко. — Поздно.

И отошёл.

Я обернулась — он уже был в дверях, уже уходил, спиной ко мне, к своему угловому кабинету, где горел свет.

Я стояла на кухне одна, с колотящимся сердцем, мокрыми руками и совершенно пустой головой, и думала только одно, глупое, ясное, невозможное:

он назвал меня по имени.

Он весь день не смотрел в мою сторону, он король этого стеклянного этажа, которого боятся все, — а сейчас он стоял в двадцати сантиметрах от меня в пустой кухне и назвал меня по имени, и голос у него был не такой, каким он говорил с целым отделом.

Я не знала ещё, что это только начало.

Я вообще ничего ещё не знала.

Глава 2. Вечер в баре

В пятницу меня позвали в бар, и я согласилась, потому что не умею отказывать, и это, как выяснилось, была не единственная вещь, которую я в тот вечер не умела.

Позвал Ник.

Он появился у моего стола в шесть, уже в пальто, уже с тем блеском в глазах, который я за неделю научилась узнавать, — блеск человека, который решил, что вечер будет хорошим, и не собирается спрашивать разрешения у реальности.

— Всё, — сказал он. — Собирайся.

— Куда?

— В нормальное место. Пятница. Ты у нас неделю, и мы тебя ещё ни разу не выгуляли, это позор на весь отдел.

— Я, наверное...

— Она наверное, — сказал Ник куда-то в сторону, и из-за перегородки появился Оуэн, тоже в пальто, спокойный, с этой своей вечной полуулыбкой, которая ничего не обещала и ни к чему не обязывала.

— Пойдёмте, — сказал Оуэн. — Один бокал. Мы приличные люди.

— Мы совершенно неприличные люди, — поправил Ник. — Но один бокал — да.

И я пошла.

Я пошла, потому что была пятница, потому что за неделю я не сказала на этом этаже ни одной живой фразы, кроме как про кредитные линии, потому что дома меня ждал контейнер и сериал, который я смотрела уже в третий раз, и потому что — чего греха таить — мне было приятно, что меня зовут. Меня давно никуда не звали. В Джерси-Сити звали, а здесь я была новенькая, и вот меня позвали, и внутри у меня стало тепло и глупо, как от комплимента.

Я даже не зашла в туалет поправить лицо. Просто взяла пальто и пошла, счастливая, за двумя мужчинами, один из которых громко рассказывал, какой бар лучший в радиусе десяти кварталов, а второй молча придерживал мне дверь.

Бар был из тех, куда я сама бы никогда не зашла.

Тёмный, дорогой, с длинной медной стойкой и низким золотым светом, и с ценами, которых не было в меню, потому что в таких местах, если ты спрашиваешь цену, тебе тут не место. Играла тихая музыка. Пахло деревом, кожей и чем-то дымным. За стойкой стоял бармен с усами, как из старого кино, и делал коктейли так медленно и красиво, будто у него не было других дел до конца времён.

— Что будешь? — спросил Ник.

— Я не знаю. Что-нибудь... лёгкое?

— Она не знает, — сообщил Ник бармену. — Сделай ей что-нибудь, от чего она нас полюбит.

Бармен посмотрел на меня, коротко, оценивающе, и сделал что-то розовое в широком бокале, с веточкой чего-то сверху, и это что-то было сладкое, вкусное и совершенно не похоже на алкоголь.

Это была ловушка, конечно. Я это поняла позже.

Тогда я просто сделала глоток и сказала «ой, вкусно», и Ник засмеялся и сказал, что я прелесть, а Оуэн ничего не сказал, но пометил бармену пальцем, чтобы тот сделал ещё один, заранее.

Мы сели за столик в углу, на кожаный диван, я в середине, они по бокам.

И мне стало хорошо.

Вот что я помню лучше всего про начало того вечера — что мне стало по-настоящему, тепло, глупо хорошо. Ник рассказывал смешное, я смеялась, розовое было сладкое, свет был золотой, и впервые за неделю я не думала ни про кредитные линии, ни про то, правильно ли я сижу, ни про то, кто на меня смотрит. Я просто сидела с двумя людьми, которым, кажется, было со мной весело, и мне было весело с ними, и я такой человек — мне много не надо, дайте мне тёплое место и людей, которые смеются, и я счастлива.

— За Ли, — сказал Ник, поднимая бокал. — За лучшее приобретение отдела за год.

— За Лиру, — поправил Оуэн тихо, и чокнулся со мной, глядя в глаза чуть дольше, чем нужно.

Я не заметила тогда этой разницы. Ник звал меня Ли, Оуэн — Лира. Ник шумел, Оуэн смотрел. Я не заметила, что это два разных способа одного и того же.

Я допила первый бокал.

Второй уже стоял передо мной.

Ко второму бокалу я танцевала.

Не по-настоящему — в баре не танцевали, там было не то место, — но я раскачивалась на диване в такт музыке, и подпевала под нос словам, которых не знала, и Ник это заметил и пришёл в восторг.

— Так, — сказал он. — Она поёт. Оуэн, она поёт.