— Я слышу.

— Ли, а ну спой.

— Не буду, — сказала я и засмеялась, и всё-таки промурлыкала строчку, и Ник зааплодировал, и я почувствовала себя звездой, крошечной пьяной звездой на кожаном диване, и это было чудесно.

Я такой человек. Мне правда мало надо. В Джерси-Сити мы после смены иногда шли в дешёвую забегаловку, где пиво было тёплым, а стулья липкими, и я была там так же счастлива, как сейчас в этом дорогом золотом месте, потому что счастье у меня не про место, а про то, что вокруг люди и они смеются. Мама говорит, что я родилась с этим и что это одновременно мой лучший дар и то, из-за чего меня легче всего обидеть. Я тогда не понимала, что она имеет в виду.

В тот вечер я начала понимать. Только поздно.

— А расскажи про Джерси, — попросил Ник, подперев щёку. — Ты там кем была?

— Принимала звонки. Люди звонили, злились, что с них списали денег, а я их успокаивала.

— И как успокаивала?

— По-разному. — Я отпила. — Один дядечка кричал полчаса, а потом расплакался и рассказал мне, что у него жена в больнице. И мы с ним ещё полчаса просто разговаривали. Про жену. Я ему потом открытку послала. На адрес по счёту.

Ник перестал улыбаться.

— Ты послала должнику банка открытку, — сказал он.

— Он не должник. Он человек. У него жена болела.

Ник посмотрел на Оуэна. Оуэн смотрел на меня — внимательно, с тем непонятным интересом, с каким смотрят на редкую птицу или на дорогую вещь, которую прикидывают, по карману ли.

— Открытку, — повторил Оуэн тихо. — Надо же.

Я не поняла тогда, что чем-то себя выдала. Что я разложила себя перед ними, всю, как на витрине, — вот она я, добрая, мягкая, шлю открытки должникам, — и что один из них слушал меня как друга, а второй как аналитик, оценивающий актив.

Я допила второй бокал.

Третий уже стоял.

К третьему бокалу я узнала про Ника всё.

Что он вырос в Джерси (мы оба из Джерси, и это нас страшно сблизило на десять минут), что у него две сестры и обе замужем и обе им недовольны, что он ненавидит зиму, что однажды он проспал важную встречу, потому что заснул в химчистке, ожидая костюм, и что он считает Оуэна лучшим другом и худшим человеком одновременно.

— Он тебя сдаст, — сказал Ник доверительно, наклонившись ко мне, и кивнул на Оуэна. — При первой возможности. Такой человек.

— Я тебя сдам первым, — сказал Оуэн, не отрываясь от бокала.

— Видишь? — Ник развёл руками. — Змея.

Я смеялась. Мне всё было смешно к третьему бокалу. У меня приятно шумело в голове, и лица вокруг стали мягче и добрее, и я поймала себя на том, что рассказываю Нику про свою маму, про то, как мы жили вдвоём, про то, как я готовлю, и что я люблю кормить людей, и что мне нравится, когда берут, — и что-то внутри меня, очень далеко, тихо сказало: притормози. Ты слишком много рассказываешь. Но было так тепло, и они так внимательно слушали, что я не притормозила.

В какой-то момент Ник встал — за добавкой или в туалет, — и наклонился к Оуэну через меня, и сказал ему что-то на ухо, коротко, с ухмылкой.

Я расслышала обрывок.

— …говорил же, к десяти она…

Оуэн перебил его — не словами, взглядом. Он поднял глаза на Ника, ровно, холодно, и чуть качнул головой: не при ней.

— Что? — спросила я, улыбаясь. — Что вы там?

— Ничего, — сказал Ник, выпрямляясь. — Спорим про работу. Скучное.

— Про какую работу?

— Про очень скучную, — сказал Ник и ушёл к стойке, и я про это забыла, потому что забывать в тот вечер было легко, всё было лёгкое, и я потянулась за бокалом, и он опять оказался полным, хотя я не помнила, чтобы допивала предыдущий.

Оуэн смотрел на меня.

— Вы славная, — сказал он.

— Спасибо.

— Нет, я серьёзно. — Он чуть наклонился. — Тут все… — он обвёл рукой воздух, имея в виду, кажется, весь двадцать второй этаж, — тут все с зубами. А вы нет. Это редко.

— У меня есть зубы, — сказала я.

— Не сомневаюсь, — сказал Оуэн и улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего мне на секунду стало не так тепло, но тут вернулся Ник с подносом, на котором стояло что-то новое и золотое, и тепло вернулось.

Я не знаю, во сколько я поняла, что перебрала.

Кажется, когда встала.

Я встала, чтобы пойти в туалет, и пол оказался не там, где я его оставила. Он мягко ушёл в сторону, и я схватилась за спинку дивана, и засмеялась, потому что это было смешно — пол, который уезжает, — и Ник сказал «оп-па», и подхватил меня под локоть.

— Так, — сказал он весело. — Кто-то у нас лёгонький.

— Я в порядке, — сказала я очень отчётливо, чтобы доказать, что я в порядке, и от этой отчётливости стало только очевиднее, что нет.

— Конечно в порядке, — сказал Ник. — Идём, провожу.

Дальше я помню кусками.

Помню коридор к туалету, длинный, с красными обоями. Помню, что смотрела на себя в зеркало и думала, какое у меня красное лицо и какие блестящие глаза, и что я красивая, вот прямо сейчас красивая, и что надо будет запомнить это ощущение, потому что оно редкое. Помню, что вернулась и села, и что бокал опять был полный, и что я подумала — не буду, — и всё равно отпила, потому что он был сладкий.

Помню, что Ник обнял меня за плечи, по-дружески, тяжело, и что мне это было и приятно, и чуть-чуть много, и что я не знала, как аккуратно выйти из-под руки, и не вышла.

Помню, что было очень весело и очень тепло, и что я подумала: вот бы так всегда.

А потом дверь бара открылась, впустив полосу холода с улицы, и вошёл человек, которого в этом баре, в этот вечер, среди этого золотого света и пьяного веселья, не должно было быть никак.

Мистер Кейн.

Позже Ник объяснил мне, что тут всё просто: этот бар — на первом этаже соседнего с нашим здания, сюда после работы стекается половина финансового квартала, и добрая часть нашего банка, и что Кейн иногда заходит сюда поздно, один, выпить чего-нибудь тёмного у стойки и уйти, ни с кем не заговорив. Начальство тоже люди, сказал Ник. Хотя в это, глядя на Кейна, верилось с трудом.

Но тогда я ничего этого не знала. Тогда я просто увидела, как он входит.

Он не был похож на себя.

То есть он был похож — тот же костюм под пальто, та же прямая спина, то же лицо, которое ничего не выражало, — но он был здесь, в баре, в пятницу вечером, а я за неделю усвоила, что мистер Кейн не бывает нигде, кроме двадцать второго этажа, что он там живёт, что он часть мебели, дорогой и опасной.

И вот он стоял в дверях бара и обводил зал взглядом, и взгляд был не пьяный, не расслабленный, не вечерний — рабочий. Он искал.

Он нашёл наш угол.

Я смотрела, как он идёт к нам через зал, между столиками, не торопясь, и как люди чуть подаются в стороны, освобождая ему дорогу, хотя он не просил, — и даже пьяная, даже с уехавшим полом, я почувствовала, как по спине прошло что-то холодное и внимательное, будто протрезвляющее.

— Оу, — сказал Ник, и убрал руку с моих плеч. Быстро. — Шеф.

— Валенти. — Кейн остановился у столика. Он не сел. Он смотрел на меня. — Брайт.

— Мы тут… — начал Ник.

— Я вижу, где вы тут.

Он сказал это тихо, и Ник заткнулся.

Я подняла на него глаза, и мне пришлось задрать голову, потому что он стоял, а я сидела, глубоко, в мягком диване, и снизу он казался очень высоким и очень тёмным на фоне золотого света, и я, вместо того чтобы испугаться или смутиться, вдруг ужасно ему обрадовалась.

Вот честное слово. Я ему обрадовалась.

— Мистер Кейн! — сказала я, и голос у меня получился слишком громкий и слишком счастливый. — А вы тут откуда? Садитесь! Ник, подвинься, пусть мистер Кейн сядет, тут хорошо, тут диван…

— Вставайте, — сказал он.

— Что?

— Вставайте. Я отвезу вас домой.

Я заморгала.

— Но мы же ещё… мы только начали… тут весело…

— Хартли. — Он наклонился, упершись рукой в спинку дивана над моей головой, так что оказался вдруг очень близко, и я почувствовала холод улицы, который он принёс на себе, и под холодом — тот сухой чистый запах, который я помнила по лифту. — Вы выпили четыре коктейля, каждый из которых крепче, чем вам сказали. Через двадцать минут вам станет плохо. Я предпочитаю, чтобы это случилось не здесь и не при них. Вставайте.