Он не поднял глаз от бумаг сразу. Но я заметила — он на секунду замер. Совсем чуть-чуть. И этого хватило.

— Вас перевели, — сказал он ровно. — Обычная ротация.

— Кто подписал перевод?

Пауза.

Он отложил бумаги. Посмотрел на меня. И я увидела по его лицу, что Оуэн не врал.

— Я, — сказал он.

Комната как будто накренилась.

— Ты, — повторила я. — Ты меня перевёл. До того, как мы познакомились. До лифта. До обеда на ботинке.

— Да.

— Почему?

Он встал, отошёл к окну — его привычка, когда говорил трудное, — и молчал долго.

— Полгода назад, — сказал он наконец, — мне на стол легла запись. Из клиентского сервиса, Джерси-Сити. Аналитики сбрасывали мне образцы звонков — искали, кто хорошо работает с должниками, для перевода. И там была запись. Ваша.

Он повернулся.

— Должник, которого мы месяц не могли дожать угрозами, звонит на общую линию, попадает на вас. И вы за двадцать минут говорите с ним так, что через неделю он платит. Полностью. Не потому что испугался — потому что вы с ним поговорили как с человеком. Единственная за весь месяц, кто это сделал.

— И ты...

— И я послушал эту запись, — сказал он. — А потом ещё раз. А потом ещё. — Что-то дрогнуло в его лице. — Я не знаю, как это объяснить. Я слушал голос женщины, которую никогда не видел, и первый раз за много лет чувствовал... не знаю. Что-то живое. Вы говорили с этим стариком, и я слушал, и думал: вот. Вот как надо. Вот чего у меня нет и не было никогда.

Я сидела, оглушённая.

— Я держал эту запись полгода, — сказал он тихо. — Я не собирался ничего делать. А потом придумал предлог — «нам нужны люди, умеющие работать по-человечески», — и перевёл вас. Себе в отдел. Я говорил себе, что это по работе. Что это разумно. — Он усмехнулся, невесело. — Я лгал себе. Я перевёл вас, потому что хотел увидеть вживую человека, чей голос слушал полгода. Вот и вся правда.

— Значит, лифт... — Меня замутило. — Тот первый день. Обед на ботинке. Ты знал, кто я. Ты меня ждал.

— Я нажал ваш этаж до того, как вы назвали отдел, — сказал он. — Помните? Вы удивились. Я знал, кто вы. Я ждал вас тем утром. Да.

Я встала. Мне надо было встать, потому что сидеть я не могла.

— То есть всё это, — сказала я, и голос дрожал, — всё, что я считала своим... мой перевод, моя новая работа, то, что я справилась, что меня заметили за дело, — всё это было не по-настоящему? Меня не перевели за то, что я хорошая. Меня выбрали. Как... как ты выбираешь актив. По записи. Ты присмотрел меня, как вещь, и перевёл поближе, чтобы разглядеть.

— Лира...

— Я думала, я сама сюда пробилась! — Слёзы брызнули, я не могла их удержать. — Я так гордилась! Первая настоящая работа, за которую платят по-человечески, я думала — я заслужила, я смогла! А оказывается, меня просто... переставили. С полки на полку. Потому что мужчине понравился мой голос в записи.

— Это неправда, — сказал он.

— Что неправда?

— Что вы не заслужили. — Он подошёл ко мне, но не коснулся, остановился в шаге. — Да. Я вас перевёл. По записи. Это правда, и я понимаю, почему тебе больно. Но всё, что было потом, — ты сделала сама. Ты не знала, что я тебя выбрал. Ты работала. Ты вникала в дела, ты не боялась мне возражать, ты защищала Абади, когда весь отдел тебе говорил, что это глупо. Ты пробила себе место здесь характером, а не моим переводом. Я дал тебе дверь. Но вошла в неё ты сама.

— Ты дал мне дверь, — повторила я горько. — А я думала, что выломала её сама.

— Я знаю. Прости.

— Ты полгода за мной... наблюдал. Слушал мой голос. Как какой-то... — Я не нашла слова. — Это жутко, Мэтью. Ты понимаешь, что это жутко?

— Понимаю, — сказал он. Не «прости», не «я жуткий человек». Просто: — Понимаю. Да. Я тебя выбрал. Услышал запись, послушал ещё раз, а потом перевёл к себе. Это правда.

Он не стал ничего добавлять. Ни «прости», ни «я не хотел», ни объяснений. Он просто стоял и смотрел на меня — прямо, не отводя глаз, — и в этом взгляде не было ни капли раскаяния. Он констатировал факт, как констатировал всегда: сделку, цифру, решение. «Я тебя выбрал». И всё.

— И ты не жалеешь, — сказала я горько.

— Нет.

— Даже сейчас? Когда я стою тут и мне противно, что мной управляли?

— Даже сейчас. — Он не дрогнул. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что раскаиваюсь. Что это была ошибка. Я не скажу. Я не раскаиваюсь в том, что нашёл тебя. Это единственное правильное, что я сделал за долгое время.

Я плакала. От злости, от того, что он даже не пытался смягчить, оправдаться, разжалобить, — он просто стоял на своём, твёрдый, как всегда, и это бесило и одновременно было тем, за что я его и любила.

— Почему ты такой, — прошептала я. — Почему ты не можешь просто... как нормальные люди. Встретить, влюбиться. Почему обязательно — выбрать, просчитать, перевести, подготовить.

Я ждала, что он объяснится. Расскажет про себя, про прошлое, про то, что его таким сделало, — что-нибудь, за что можно было бы простить, понять, пожалеть.

Он не стал.

— Потому что я такой, — сказал он просто. — Я не умею иначе и не буду делать вид, что умею. Я не встречаю и не влюбляюсь, как нормальные люди. Я выбираю. Я выбрал тебя. Если тебе нужен другой мужчина — тот, что краснеет и пишет стихи, — это не я. Я такой, какой есть. И я тебя не отпущу.

Вот и всё. Никаких «потому что мать», никаких «потому что детство», никаких попыток разжалобить. Он не открылся. Он не подставился. Он просто сказал, кто он, — и оставил меня решать, беру я это или нет.

И почему-то именно это — то, что он не оправдывался, не размазывал передо мной свою душу в надежде на прощение, — именно это меня и подкосило. Потому что в этом была честность. Страшная, твёрдая, неудобная честность человека, который не притворяется лучше, чем есть.

Я плакала, и злилась, и не знала, что делать с этой правдой.

Я шагнула к нему и поцеловала — зло, жёстко, вцепившись в его рубашку, как в тот первый раз в кабинете, когда мы ещё ненавидели друг друга.

Он ответил сразу.

Это был не нежный секс той ночи, когда он потерял всё. Это была ссора телом, продолжение спора другими средствами. Я злилась — на то, что меня выбрали, что мной управляли ещё до того, как я его узнала, что вся моя гордость за себя оказалась подарком, — и вся эта злость шла в то, как я его целовала, как рвала его рубашку, как впивалась ногтями в его плечи.

И он это принял. Он не был нежен в ответ — он подхватил мою злость и вернул её мне, прижал к стене, задрал платье, взял меня жёстко, почти грубо, и мне было нужно ровно это — чтобы он не был бережным, чтобы это было честно, зло, по-настоящему.

— Ты выбрал меня, — выдохнула я ему в губы между толчками, — как вещь.

— Да.

— Скажи, что жалеешь.

— Не жалею, — сказал он, входя глубже, заставляя меня застонать. — Я никогда ни о чём так не радовался. Я выбрал тебя. И выбрал бы снова. Тысячу раз.

И почему-то именно это — не извинение, а вот это упрямое «выбрал бы снова» — меня и добило. Потому что в этом была честность, которой я могла верить. Он не притворялся, что сделал бы иначе. Он не раскаивался в том, что нашёл меня. Он раскаивался только в том, что мне от этого больно.

Я кончила, вцепившись в него, злая и любящая одновременно, и он следом, вжав меня в стену, и мы сползли на пол, тяжело дыша, обнявшись, и я плакала ему в плечо, и он гладил меня по волосам разбитой рукой.

— Я всё ещё злюсь, — сказала я.

— Знаю.

— Это не значит, что я тебя простила.

— Знаю.

— Но я никуда не уйду.

— Знаю, — сказал он и прижал меня крепче. — И это единственное, что имеет значение.

Наутро я проснулась раньше него.

Это случилось впервые — обычно он вставал первым, я не заставала его спящим. А тут он спал, на спине, и лицо у него во сне было другое — не застёгнутое, не грозное, а просто усталое лицо мужчины, которому под сорок и который очень давно устал держать всё в руках.