Я написала ещё:

«Оуэн. Я знаю, что ты что-то задумал. Не надо. Давай я всё объясню. Пожалуйста, Оуэн.»

Ответ пришёл, короткий:

«Поздно объяснять. Ты не ушла от него. Значит, теперь по-моему.»

У меня похолодели руки.

Я встала, чтобы пойти к нему, перехватить, оттащить, что угодно, — и в этот момент он сам поднялся из-за стола.

Всё случилось быстро.

В десять утра, на глазах у всего отдела, Оуэн встал из-за стола, прошёл через опенспейс — не к кофе, не к принтеру, а прямо, целенаправленно, — и остановился у стеклянной двери кабинета Кейна. И постучал. И вошёл, не дожидаясь ответа.

Я похолодела за своим столом.

Через стекло было видно всё, только не слышно. Оуэн что-то говорил — быстро, зло, размахивая телефоном. Мэтью сидел за столом, и я видела, как меняется его лицо: сначала недоумение, потом внимание, потом — то самое спокойствие, страшное, за которым обрушение.

Оуэн положил телефон на стол перед ним. Экраном вверх.

И я поняла, что он показывает фото.

Я вскочила. Я не помню, как оказалась на ногах, — просто вдруг я стояла, и сердце колотилось в горле, и я смотрела через весь зал на две фигуры за стеклом, и понимала, что вот оно, вот сейчас, то, чего я боялась больше всего на свете, происходит, и я не успеваю.

Мэтью встал.

Медленно. Он смотрел на телефон, потом на Оуэна, и лицо у него было такое, какого я не видела никогда, — не спокойное даже, а пустое, страшно пустое, как поверхность воды перед тем, как из неё что-то поднимется.

Оуэн говорил. Я читала по губам обрывки — и он не просто угрожал. Он бил по самому больному. Что-то про меня. Что-то про то, что я была с ним, Оуэном, тоже, — ложь, грязная, придуманная, чтобы ранить, — я видела это по тому, как он ухмылялся, произнося.

И вот на этом Мэтью его ударил.

Я никогда не видела, чтобы человек бил так.

Мэтью не размахнулся. Не крикнул. Он вообще не изменился в лице — вот что было самое страшное. Он просто вышел из-за стола одним движением и ударил Оуэна кулаком в лицо, коротко, без замаха, с такой силой, что Оуэн отлетел на стеклянную стену, и стекло загудело, и весь отдел услышал этот гул и обернулся.

А потом Мэтью ударил ещё раз.

И ещё.

Дверь кабинета была стеклянная, и всё было видно, — как Оуэн валится, как хватается за стол, как Мэтью хватает его за воротник и бьёт снова, методично, страшно, без единого лишнего движения, как он делал всё, — только теперь это была не работа, а расправа.

Опенспейс замер.

Сто человек застыли за своими столами, и кто-то вскрикнул, и кто-то вскочил, и Джен закрыла рот рукой, — а Мэтью бил, впечатывал Оуэна в стеклянную стену, в стол, на пол, и лицо у Оуэна уже было в крови, и он не сопротивлялся, только закрывался руками, а Мэтью отрывал эти руки и бил снова.

Это было не в ярости.

Вот что застыло у меня в памяти навсегда — что он бил не в ярости. Ярость горит и гаснет. А он бил холодно, ровно, методично, с тем же спокойствием, с каким уничтожал должников, вёл переговоры, застёгивал манжету, — только теперь это спокойствие было направлено на то, чтобы забить человека до смерти. И я поняла, глядя на это, что он не остановится. Что в нём что-то сломалось окончательно, что он перешёл черту, за которой уже нет расчёта, нет карьеры, нет кодекса, — есть только то, что этот человек посмел, и что за это он заплатит всем.

Я не могла двинуться первые секунды.

Это стыдно, но это правда — первые секунды я стояла, как все, оледенев, не в силах пошевелиться. Тело меня не слушалось. Я смотрела через стекло, как человек, которого я люблю, превращается в кого-то, кого я не знаю, — и ужас держал меня на месте.

Кровь была везде. На стекле, на столе, на белой рубашке Мэтью, на моих любимых его руках, которыми он держал меня по ночам, — теперь этими руками он бил, и бил, и бил.

Кто-то закричал «остановите его!». Кто-то из мужчин рванулся к двери и не решился войти — потому что войти к Мэтью сейчас было всё равно что войти к зверю. Джен стояла белая, прижав ладони ко рту. Рэй, охранник, бежал через весь зал, расталкивая застывших людей, но он был далеко, в другом конце, он не успевал, все понимали, что он не успевает.

Оуэн уже не закрывался толком. Он обмяк, оседал, и только слабо поднимал руку, и Мэтью отбивал эту руку и бил снова, и я поняла с ледяной ясностью, что ещё несколько ударов — и Оуэн перестанет двигаться совсем.

Никто не мог его остановить.

Никто, кроме меня.

И вот тогда моё тело наконец послушалось.

И я побежала.

Я ворвалась в кабинет.

Оуэн лежал на полу у стены, скорчившись, закрывая голову руками, и между пальцев текла кровь, а Мэтью стоял над ним и заносил кулак снова, — и я бросилась между ними, я встала между ним и Оуэном, и схватила его за занесённую руку обеими руками, повисла на ней.

— Мэтью! Стой! Стой, стой, пожалуйста!

Он не услышал.

Вот что было страшнее всего — он меня не услышал. Он смотрел на Оуэна поверх меня, тем пустым страшным взглядом, и рука под моими пальцами была как камень, и он стал высвобождать её, чтобы ударить снова, и я поняла, что он сейчас просто отодвинет меня и продолжит, что он меня даже не видит.

— Мэтью! — Я вцепилась в его лицо ладонями, повернула к себе, заставила смотреть на меня, а не на Оуэна. — Посмотри на меня! На меня смотри! Это я! Это Лира!

Что-то дрогнуло.

Его взгляд, пустой, ледяной, наткнулся на моё лицо — и на секунду замер, будто он не сразу узнал меня, будто выныривал откуда-то из-под воды.

— Он тебя... — проговорил Мэтью, и голос был чужой, низкий, страшный. — Он тебя трогал. Он сказал, что трогал тебя. Он тебя шантажировал. Он смеет...

— Это неправда, что он меня трогал, он соврал, чтобы тебя разозлить! Мэтью, послушай меня! — Я держала его лицо, я не отпускала, я плакала. — Да, он меня шантажировал. Да. Из-за фото. Но он меня не трогал, он врёт, он хотел, чтобы ты сделал именно это, понимаешь? Именно это! Он хотел, чтобы ты его убил при всех и погубил себя! Это его план! Не делай того, чего он хочет!

Я видела, как это до него доходит. Медленно, сквозь ярость.

— Посмотри вокруг, — сказала я тихо, держа его лицо в ладонях, глядя ему в глаза. — Посмотри. Весь отдел смотрит. Камеры. Если ты его убьёшь — ты сядешь. И я тебя потеряю. Навсегда. Ты этого хочешь? Оставить меня одну? Ради того, чтобы добить того, кто этого и добивался?

Его рука, занесённая, дрожала.

— Мэтью. — Я прижалась лбом к его лбу, и слёзы текли у меня, и капали на его рубашку, всю в чужой крови. — Пожалуйста. Ради меня. Не ради него, не ради карьеры, не ради правил. Ради меня. Остановись. Пожалуйста. Я тебя прошу. Ради меня.

И он остановился.

Рука опустилась. Медленно, будто он возвращал контроль над собственным телом по частям. Он опустил кулак, и посмотрел на меня, только на меня, — и в его глазах, там, где секунду назад была пустота, вдруг проступил ужас. Ужас человека, который очнулся и увидел, что сделал.

Он отступил от Оуэна на шаг. Потом ещё.

Он смотрел на свои руки — в крови, — потом на меня, и дышал тяжело, рвано, и вся его броня, всё его страшное спокойствие осыпались, и передо мной стоял просто человек, который только что чуть не убил другого и остановился лишь потому, что она попросила.

— Лира, — сказал он, и голос сломался на моём имени. — Лира, я...

— Я здесь, — сказала я, обнимая его, не боясь крови, ничего не боясь, притягивая его к себе. — Я здесь. Всё. Всё. Ты остановился. Ты остановился ради меня. Всё хорошо.

Хотя ничего не было хорошо.

За моей спиной хрипел на полу избитый Оуэн. Вокруг, за стеклом, стоял в шоке весь отдел, и уже кто-то звонил, и уже бежала охрана, и уже ничего нельзя было сделать вид, что не было. Наша тайна перестала быть тайной самым страшным способом. Его карьера рушилась прямо сейчас, на глазах у ста человек. Всё, чего я так боялась, чего я пыталась не допустить ценой собственного счастья, — всё случилось, в одну минуту, из-за одного пьяного, доведённого до края человека.