Хорошо, подумала я. Пусть посмотрит.

Приём был на сорок четвёртом этаже, в зале со стеклянными стенами, за которыми лежал весь ночной город.

Народу было много — не только наш отдел, а половина банка, — и все с бокалами, и все говорили одновременно, и стоял ровный гул, в котором тонули слова. Официанты сновали с подносами. Играла тихая музыка. Пахло дорогим парфюмом и деньгами.

Его я увидела сразу.

Он стоял у дальней стеклянной стены, с бокалом, который держал, но не пил, и разговаривал с двумя мужчинами в костюмах, — и даже отсюда, через весь зал, было видно, что говорят они, а он слушает, и что им от этого не по себе.

Он меня не увидел. Или увидел и не показал.

Я взяла бокал у официанта — не розовое на этот раз, я запомнила урок, — и встала с краю, и стала ждать, когда он заметит.

Он заметил через минуту.

Я поняла это по тому, как он на секунду замолчал посреди фразы. Как его взгляд, скользнув по залу, наткнулся на меня — и застрял. Он смотрел на меня через весь зал, поверх сотни голов, одну долгую секунду, и лицо у него было непроницаемое, но я видела, я теперь всё видела: он забыл, что говорил. Мужчина напротив что-то спросил, и Кейну пришлось переспросить, — а он никогда не переспрашивал.

Хорошо, подумала я, и внутри у меня стало горячо и весело. Работает.

Я отвернулась первой. Пусть помучается.

— Вот это да, — раздался голос над ухом.

Ник. Уже с бокалом, уже расстёгнутый на верхнюю пуговицу, уже в том приподнятом состоянии, в котором он пребывал на любом мероприятии, где наливали.

— Ли. Ты... — Он оглядел меня и присвистнул. — Ты откуда такая?

— Из дома, — сказала я.

— Ты в платье. С голой спиной. — Он покачал головой. — Я тебя не узнаю. Кто этот счастливчик?

— Какой счастливчик?

— Ради которого это всё. — Он обвёл рукой меня целиком. — Такие платья не надевают на корпоратив просто так, Ли. Такие платья надевают для кого-то.

Я похолодела на секунду — но Ник смотрел без всякого умысла, просто болтал, и я выдохнула.

— Ни для кого, — сказала я. — Просто захотелось.

— Ага, — сказал Ник, не поверив ни на секунду, но и не докапываясь. — Ну, кто бы он ни был, он идиот, если сегодня на тебя не смотрит. Пойдём, я тебя познакомлю с ребятами из аналитики, они хорошие.

И он повёл меня через зал, положив руку мне на голую спину — легко, дружески, направляя, — и я не сразу сообразила, что рука на голой спине это совсем не то, что рука поверх пиджака, и что через весь зал на это смотрит человек, которому я обещала, что ему будет не тяжело.

Я оглянулась.

Кейн смотрел. Прямо на руку Ника на моей спине. И лицо у него было спокойное — то самое, идеально спокойное, страшное, — и я поняла, что сделала только хуже, что вместо «пусть посмотрит и захочет» получилось «пусть посмотрит, как меня трогает другой».

Я мягко ускорилась, так что рука Ника соскользнула.

Но было поздно. Он видел.

И телефон в моей крошечной сумочке дрогнул.

Я достала телефон.

«Коридор за залом. Налево, мимо туалетов, до конца. Через две минуты. Одна.»

Я подняла глаза. Он уже не смотрел на меня — он снова разговаривал с теми двумя, спокойный, вежливый, будто ничего не было. Но я знала, что было.

Сердце заколотилось. Я убрала телефон.

— Ник, мне надо на минуту, — сказала я.

— Куда?

— Попудрить нос.

— Только возвращайся, — сказал Ник. — Я тебя ребятам обещал.

Я поставила бокал на поднос проходящего официанта — полный, я его почти не тронула — и пошла к выходу из зала, стараясь идти ровно, хотя колени были ватные. Спиной я чувствовала, что теперь он смотрит. И ещё — краем глаза, у колонны, — я поймала Оуэна. Он стоял со своей неизменной водой, один, и смотрел на меня, а потом перевёл взгляд туда, куда я шла, и обратно.

Я отвернулась и вышла в коридор.

Коридор за залом был тихий, длинный, устланный ковром, с приглушённым светом. Гул приёма остался за спиной, приглушённый, ровный. Я прошла мимо туалетов, до конца, где коридор поворачивал и упирался в тёмное окно во всю стену, за которым горел город.

Его ещё не было.

Я стояла у окна, обхватив себя руками, и ждала, и сердце колотилось, и я не знала, злится он или нет, и от неизвестности было ещё хуже.

Он появился бесшумно, как всегда.

Я не услышала шагов — просто вдруг почувствовала его за спиной, его тепло, его запах, и в тёмном отражении окна возникла его фигура за моей.

— Вы надели это платье, — сказал он тихо, — чтобы свести меня с ума.

— Может быть.

— И у вас получилось. — Его пальцы коснулись моей голой спины, между лопаток, и повели вниз вдоль позвоночника, медленно, и я вздрогнула всем телом. — А потом Валенти положил на эту спину руку.

— Я не нарочно. Он просто...

— Я знаю. — Голос был ровный, но в нём было напряжение, натянутое, как струна. — Я помню про ваше правило. Я не запрещаю вам с ним разговаривать. Но, Лира. — Он развернул меня к себе, за плечи, и я оказалась лицом к нему, спиной к холодному стеклу. — Эта спина. Это платье. То, как вы сегодня выглядите. Это моё. Не его. И мне нужно, чтобы вы это знали. Прямо сейчас.

— Мэтью, здесь нельзя, тут люди в двадцати шагах...

— Знаю.

— Если кто-то выйдет...

— Тогда не шумите, — сказал он и прижал меня к стеклу.

Стекло было холодное сквозь тонкую ткань, а он — горячий, и я оказалась зажата между этими двумя температурами, и его рот был на моём, и я забыла и про приём, и про людей, и про правило.

Он целовал меня жадно, глубоко, придерживая мою голову одной рукой, а второй — вёл по моему телу, по платью, по бедру, собирая тонкую ткань. Я вцепилась в его пиджак и целовала в ответ, и мне было всё равно, кто там за углом, в двадцати шагах, с бокалами.

— Тише, — сказал он мне в губы, потому что я уже начинала издавать звуки. — Слышите музыку? Пока она играет, за нами не идут. Но если вы будете шуметь...

— Я не буду.

— Будете, — сказал он с тёмным удовольствием. — Я постараюсь, чтобы будете.

Его рука добралась до края платья и скользнула под него, вверх по бедру, и я задрожала, и он поймал эту дрожь, и повёл руку выше, туда, где я уже горела, и когда его пальцы коснулись меня поверх тонкой ткани белья, у меня подкосились ноги.

Он поймал меня второй рукой за талию, прижал к стеклу, удержал.

— Стойте ровно, — сказал он мне на ухо. — Держитесь. И слушайте музыку.

И отодвинул тонкую ткань в сторону.

Голова у меня работала.

Она работала всё это время, и она сообщала мне по пунктам: я стою у окна в коридоре банковского приёма, в двадцати шагах от сотни людей, и человек, которого все они боятся, держит руку у меня между ног, а мимо в любую секунду может пройти кто угодно — в туалет, за пальто, покурить. Что на мне платье, которое я купила, чтобы свести его с ума, и оно сработало слишком хорошо. Что где-то там, за углом, стоит Ник и ждёт, что я вернусь, и Оуэн, который видел, как я ушла.

А тело моё в это время подавалось к его руке, само, помимо всякой головы, и я кусала губу, чтобы не застонать, и цеплялась за его плечи, и слышала музыку, ровную, тихую, за которой можно было спрятать что угодно.

Он вёл меня медленно, точно, читая каждое моё движение. Он знал моё тело уже наизусть — за две ночи он выучил его лучше, чем я сама, — и делал ровно то, от чего у меня темнело, и держал меня на грани, не пуская сорваться, потому что ему нравилось смотреть, как я борюсь с собой, как я разрываюсь между «нельзя» и «ещё».

— Мэтью, — выдохнула я, — я не могу тихо, я не смогу...

— Сможете.

И тогда его вторая рука, та, что держала меня за талию, поднялась и легла мне на горло.

Не сжимая. Просто легла, тёплой ладонью, большой палец сбоку, — и от этого меня выгнуло к нему, и запрокинуло голову, и он держал её так, прижатой затылком к холодному стеклу, ладонью на моём горле, чувствуя, как колотится под ней мой пульс, — и вёл меня к краю второй рукой, и я поняла, что сейчас, что не удержу.