Я делаю шаг ближе, но он отступает. Между нами — невидимая стена, которую я не могу

пробить.

— Ты не понимаешь, — наконец произносит он глухо. — Это не про «переживает» или «не

переживает». Это про доверие. Про то, что он взял и сломал всё, во что я верил.

Его голос дрожит, но не от слабости — от сдерживаемой ярости.

— Он использовал меня. Как пешку. Как инструмент. И ты… — он резко поднимает глаза, и в них

— лёд. — Ты тоже была частью этого.

— Я знаю, что ты так думаешь, — тихо, но твёрдо отвечаю я, не отводя взгляда. — Но это не

меняет правды. Я не участвовала в этом замысле. Я страдала так же, как ты. Может, даже

больше.

Артур резко проводит рукой по лицу, будто стряхивает наваждение. В его глазах мешается боль

и злость — два огня, пожирающие его изнутри.

Молчание длится долго. Слышу только его тяжёлое дыхание и отдалённый шум улицы за стеклом.

— Ты просишь меня поверить тебе, — наконец говорит он, не оборачиваясь. — Но как? Как

поверить, если весь мир оказался спектаклем?

— Не верь всему сразу, — отвечаю я. — Верь понемногу. Начинай с малого. Верь, что я стою

здесь. Верь, что мне больно видеть тебя таким. Верь, что я не уйду, пока ты не скажешь

«хватит».

Он медленно поворачивается. В его взгляде — не лёд уже, а что‑то другое. Что‑то, похожее на

надежду.

— А если я всё равно не смогу простить? — спрашивает почти беззвучно. — Если эта рана

никогда не заживёт?

— Тогда мы будем учиться жить с ней, — отвечаю твёрдо. — Вместе.

Артур закрывает глаза. Вижу, как дрожат его ресницы. Как напряжены плечи. Он борется — с

собой, со своими демонами, с обидой, въевшейся в душу.

— Хорошо, — выдыхает он наконец. — Я поговорю с ним. Но не ради него. Ради себя. Чтобы

понять: смогу ли я когда‑нибудь снова доверять.

Я киваю, чувствуя, как в груди что‑то теплеет. Это не победа. Это даже не перемирие. Но это

— начало.

— Спасибо, — шепчу я.

— Не благодари, — он смотрит на меня, и в его глазах уже нет льда. Только усталость и

что‑то неуловимо родное. — Я ещё ничего не сделал.

Но я знаю: он сделает. Потому что в этот момент между нами что‑то меняется. Не всё сразу.

Не до конца. Но трещина в стене становится шире. Достаточно, чтобы в неё пробрался свет.

Глава 68. Отец

Я сижу в гостиной и жду. Спину ломит от напряжения, пальцы впиваются в подлокотники кресла.

Внутри — вихрь: злость, обида, боль, а где‑то на самом дне — глухая, стылая тоска по тому,

чего уже не вернуть.

В прихожей раздаются шаги. Я не поворачиваюсь. Знаю, кто это.

Он входит тихо, будто боится спугнуть. Останавливается в паре метров. Молчит.

— Садись, — бросаю я. Не прошу — требую.

Он опускается в кресло напротив. В руках папка, которую он мнёт, словно не знает, куда её

деть.

— Я не знал, что ты хочешь поговорить, — начинает он. Голос звучит… неуверенно. Впервые

вижу его таким.

— А ты думал, я просто забуду? — я поднимаю глаза. Смотрю прямо. Хочу, чтобы он увидел: я

не сломлен. Но и не цел. — Что всё это — просто дурной сон, и можно жить дальше?

Он глотает слова, будто они колют горло.

— Нет, конечно, нет… Я понимал, что тебе нужно время. Но надеялся, что ты сам захочешь…

— Что я сам захочу? — перебиваю. Голос звенит, но я не сдерживаюсь. — Простить? Забыть?

Сделать вид, что ничего не было?

Тишина. Только часы на стене тикают — громко, назойливо. Будто отсчитывают секунды моей

выдержки.

— Ты использовал меня, — говорю тише, но каждое слово — как нож. — Ты сделал меня слепым

орудием в своей игре. Ты лишил меня права знать. Права выбирать. Права решать.

— Это было необходимо, — он наконец смотрит мне в глаза. — Враг был слишком близко. Если бы

ты знал правду, мог бы выдать себя. Даже случайно.

— «Необходимо», — повторяю я, пробуя это слово на вкус. Оно горькое. Ядовитое. — А моя

жизнь? Мои чувства? Это тоже было «необходимо» — сломать их?

— Я не хотел причинить тебе боль, — его голос дрожит. Впервые слышу это. — Но выбора не

было. Либо мы ловили крысу, либо теряли всё. Включая тебя.

— Включая меня, — усмехаюсь. Но в этой усмешке нет веселья. Только боль. — То есть я всё же

имел значение? Или просто был расходным материалом?

— Не говори так, — он резко подаётся вперёд. — Ты мой сын. Единственный. Самый важный

человек в моей жизни.

И тут меня прорывает.

— Тогда почему ты не доверился мне? — голос срывается. — Почему не сказал: «Артур, нам

нужно сыграть эту роль»? Почему не дал мне возможность решить самому?

— Потому что я боялся, — он опускает голову. — Боялся, что ты откажешься. Что не сможешь

играть. Что это сломает тебя раньше, чем поможет.

Я сжимаю кулаки. Разжимаю. Снова сжимаю.

— И ты решил сломать меня по‑другому, — шепчу. — Скрыв правду.

— Я думал, что защищаю тебя, — он поднимает глаза. В них — слёзы. — Защищаю нас всех. Но

теперь вижу: я защищал не тебя. Я защищал себя. Свой страх потерять контроль.

Эти слова бьют. Но не ожесточают. А будто вскрывают что‑то внутри — то, что я сам боялся

признать.

— Почему ты не пришёл ко мне после? — спрашиваю тихо. — Когда нуждался в тебе.

— Потому что боялся увидеть ненависть в твоих глазах, — выдыхает он. — Потому что знал: я

заслужил её.

Молчание. Долгое. Тяжёлое. Но уже не такое острое.

Я смотрю на него — на человека, которого всю жизнь считал опорой. На человека, который

разрушил мою опору.

— Я всё ещё злюсь, — говорю медленно. — Всё ещё не могу простить. Но… я хочу попробовать.

Он поднимает голову. В его взгляде — надежда. Слабая. Дрожащая. Но настоящая.

— Спасибо, — шепчет он.

— Не благодари, — качаю головой. — Это не прощение. Это только шаг.

Сбоку раздаётся голос Ники. Она всё это время стояла в углу — тихо, незаметно.

— Но это начало, — говорит она. — И это важно.

Мы оба поворачиваемся к ней. Я ловлю её взгляд — тёплый, твёрдый. Она верит. Даже когда я

сам не верю.

— Да, — соглашается отец. — Начало.

Он протягивает руку. Медленно. Осторожно.

Я смотрю на неё долго. Внутри — борьба. Потом, почти незаметно, касаюсь его пальцев.

Это не объятие. Не примирение. Но это — контакт. Первый за долгое время.

— Мне нужно ещё время, — говорю я. — Много времени.

— Я дам его, — отвечает он. — Сколько потребуется.

В комнате становится легче дышать. Как будто ветер сдул пыль, скопившуюся за месяцы

молчания.

Я перевожу взгляд на окно. Люди идут мимо, смеются, разговаривают. Жизнь продолжается.

И наша — тоже.

Понемногу. По капле. Но — продолжается.

Глава 69. Эпилог

Следующие пару дней приносят мне больше радости, чем последние несколько месяцев. Ника

рядом. И это кайф. Каждое утро просыпаться и чувствовать под рукой мягкое нежное тело. Брать

её. Иногда даже не до конца проснувшуюся. А потом просто лежать с закрытыми глазами и мять

упругие шарики, перекатывать их на пальцах. И слушать, как Ника что-то щебечет рядом.

Половину я, конечно, пропускаю, иногда лишь усмехаясь её мыслям.

Вот и сегодня, кончив в Нику, я всё ещё в ней. Приподнимаюсь и смотрю в счастливое после

оргазма лицо, на румяные щёки и припухшие от поцелуев губы.

После разговора с отцом реально стало легче. Мы, наверное, отпустили друг другу все эти

обиды, которые не давали нормально жить. Нет, я пока не подпустил его к себе. Но как знать…

Появление Ники в моей жизни сильно изменило меня.

— О чём задумался? — Ника проводит пальцами по моей груди, выводит невидимые узоры.

— Ни о чём, — отвечаю, накрывая её руку своей. — Просто чувствую.