грудь. Сильно сжимаю. Впиваюсь в неё пальцами.

И прижимаюсь бёдрами, наверное, к животу девчонки.

— Артур! Пусти меня! Ты же не можешь! Ты не должен… — она не возмущается. Она просит.

Она всё понимает. Отлично улавливает мои намерения и боится их. Или…

Не особо сопротивляется.

— Ты спятил?! — словно улавливает мои мысли девчонка и бьёт меня в грудь. — Ты напился!

Дурочка. Несмотря на влитый виски, я трезв как никогда.

— Так что, Ника? Походишь голой передо мной? — усмехаюсь я и тяну вверх с неё майку.

Девчонка сопротивляется. Но это не злит меня, не бесит. Наоборот.

Не скрываю смеха. Позволяю ей даже почувствовать, что она может сопротивляться. Ну, пусть

поверит, что может.

Не скрываясь, смеюсь. И тут вдруг — острая, сука, боль! И я понимаю, что эта стерва мне

ногтями своими прямо по лицу проехала. Сучка! Мало ей пощёчины?!

— Ссссука! — шиплю я и отпускаю девчонку. Прижимаю ладонь к царапине и даже чувствую кровь

пальцами.

Глаза уже привыкли и меня как пламенем обжигает блеск её глаз.

Я отшатываюсь, пытаясь сфокусировать взгляд. В глазах всё ещё пляшут тёмные пятна от

внезапной вспышки боли.

— Ты… ты охренела, блять?! — голос звучит хрипло, будто не мой.

Она не отвечает. Только взгляд — ледяной, беспощадный — говорит больше любых слов. Я

провожу языком по пересохшим губам, ощущаю солоноватый привкус крови. Царапина горит, словно

её прижгли раскалённым железом.

Медленно отнимаю ладонь от лица. Внутри поднимается волна злости.

В комнате повисает тяжёлое молчание. Слышно только наше прерывистое дыхание.

Осторожно касаюсь царапины. Боль уже не такая острая, но пульсирует в такт ударам сердца.

Нужно обработать рану, но двигаться не хочется — будто любое движение разорвёт тонкую грань,

удерживающую нас от новой вспышки насилия.

А потом к звукам нашего тяжёлого и частого дыхания прибавляются ещё какие-то звуки. Мы

замираем одновременно.

— Это… — начинает Ника, но я тут же прикладываю ладонь к её рту. Сдавливаю, заставляя

замолчать.

Это шаги. Кто-то уверенным шагом идёт по дому. Странно, но гула машин я не слышал. Хотя…

Каждый шаг как громом пронзает тишину. Но я знаю, кто это. Вернее, догадываюсь.

— Сиди здесь! — цежу девчонке в лицо. — Поняла?! Здесь сиди! И тихо!

Отпускаю её и собираюсь уйти. Эти шаги за мной.

— Артур! Погоди! Мне страшно! — девчонка хватает меня за запястье.

Стряхиваю её руку.

— Здесь сиди, я сказал! — уже зло рыкаю на неё и отталкиваю от себя.

Глава 36. Вопросы

Сердце как загнанный зверь несётся, понимая, что это бег по замкнутому кругу. С болью его

удары отдаются в грудную клетку.

Оно тоже в клетке. Как и я. И мы оба понимаем, что выхода нет. И всё равно несёмся.

Каждый удар — как глухой набат в пустоте. Он отдаётся не только в груди, но и в висках, и в

кончиках пальцев, будто всё тело превратилось в один натянутый нерв.

Я чувствую, как время то сжимается в тугую пружину, то растекается вязкой смолой. Секунды

то скачут, как безумные, то застывают, растягиваясь в вечность. Дыхание сбивается — вдох

слишком короткий, выдох рваный, будто воздух разрежен, будто его недостаточно, чтобы

наполнить лёгкие до конца.

В горле ком — не проглотить, не выкрикнуть. Слова застревают где‑то между сердцем и губами,

превращаются в беззвучный стон. Хочется разорвать эту тишину, но голос тонет в гуле

собственных мыслей, в этом бесконечном «тук‑тук‑тук», который заполняет всё пространство

вокруг.

Мысли мечутся, как птицы в запертой комнате: бьются о стены, ищут выход, но натыкаются лишь

на стекло. Одна и та же картина прокручивается снова и снова — без начала, без конца, без

ответа. И с каждым витком тревога сжимает горло всё крепче, будто невидимая рука медленно,

методично перекрывает доступ к воздуху.

Внутри — ледяной вихрь и одновременно пожар. Холод пронизывает до костей, а где‑то под

рёбрами горит неугасимое пламя, пожирающее остатки спокойствия. Противоречивые ощущения

сливаются в один сплошной поток: дрожь в пальцах, тяжесть в груди, сухость во рту, звон в

ушах.

И всё это — под аккомпанемент сердца, которое не слушает рассудок. Оно знает только одно:

бежать. Даже если бежать некуда. Даже если каждый шаг — по лезвию. Даже если завтра всё

повторится снова.

Оно бьётся, как будто пытается пробить стену. Как будто верит, что где‑то там, за этой

глухой преградой, есть выход. Как будто не понимает, что мы уже давно в плену.

А я сижу и слушаю этот безумный ритм, этот отчаянный стук, и понимаю: пока оно бьётся — я

ещё здесь. Пока оно бьётся — надо держаться. Даже если держаться уже не за что.

Меня знобит и эта дрожь от тех эмоций, которые вызывает во мне присутствие Артура рядом.

Это страх, липкий, как тягучий сироп. Неприятный. Но вместе с тем страх, который я хочу

ощущать.

Сама не понимаю себя. Злюсь из-за этого.

Его близость. Наглость его рук. Его нахальная ухмылка. Это всё пугает и… мне хочется знать,

что будет дальше.

Как далеко он зайдёт? Как далеко я позволю ему зайти?

Вопросы, которые пугают.

Он ушёл. Оставил меня. И это как кратковременная передышка.

Шаги. Я слышу шаги.

Артур велел мне сидеть тихо. Придурок. Вот ещё!

А вдруг ему помощь нужна? Кто там пришёл?

И я тихими шагами крадусь к двери. Прислушиваюсь — все мои чувства сконцентрированы на

слухе. Там, за дверями, явно что-то происходит. Разговор? Да, шаги смолкли. Но теперь я

слышу будто бы тихие голоса.

Подхожу к двери и на ощупь понимаю, что она не закрыта. Узкая щель, сквозь которую я и

слышу эти подозрительные звуки.

Замираю и прислоняюсь ухом к холодной поверхности.

— Зачем пришёл? — это Артур.

Значит он знает гостя?! Знает?!

— Разговор есть, — хриплый мужской бас. Грубый и неприветливый. В нём столько холода и

злости, что меня мурашки пробирают.

Потом тишина и я боюсь, что они меня услышали!

Не дышу и зажмуриваюсь. Ни одного движения. Ни одного вдоха. Я сливаюсь с этой тишиной и

темнотой.

— Девчонка где? — опять незнакомый грубый бас.

И этот его вопрос взрывает противоречивые чувства во мне. Да, они меня не услышали! Но

почему этот мужчина спрашивает обо мне?! Почему они разговаривают с Артуром так, словно

знакомы?!

Сердце замирает от страха и камнем бухает вниз, переставая стучать и превращая меня в лёд.

Глава 37. Сам её решишь

— Какого хера ты припёрся? — рычу я на мужика, а сам кошусь на дверь, за которой осталась

девчонка. — Договаривались же, что ты не лезешь!

— Ты ничего не попутал, Артур? — ухмыляется он. А потом его взгляд резко становится

жёстким. Сводит брови на переносице. Оскал хищный. — За языком следи! Ты, сука, забыл, кто я

и кто ты? Девка где?!

Стискиваю зубы от злости и ненависти. При других обстоятельствах дал бы ему в морду. И не

один раз. Так отходил бы, чтобы костей собрать не мог. Но сейчас пока он прав — я в его

власти. Пока, сука. Пока!

— Спит. Там, наверху! — киваю на лестницу.

Надеюсь, эта сучка не решит выйти и будет послушно сидеть за дверью.

— Поговорить надо, — бросает Влад. — Потому и пришёл. Пошли в кабинет. Побазарим, выпьем.

Лицо его становится спокойнее. Ухмылка кривит рот.

— Пошли, чего ты? — кивает он мне и идёт к выходу из комнаты.

Я ещё раз оглядываюсь туда, где сидит Ника. Надеюсь, она не настолько глупа, чтобы выйти.

Хватит ума, чтобы не поддаться любопытству.

Иду вслед за Владом.

— Садись, — кивает он мне на кресло напротив стола.