— Ничего, ничего, дядя Максим! Немного поучишься, и читать станешь! — хихикал Стёпка, поддразнивая меня.

Я лишь печально вздыхал, стараясь не путать "Ф" с "фитой", а "пси" с "омегой". Оказалось, что на девяти потрёпанных листочках у Степана были записаны девять же разных молитв, по одной на лист. Для каждой имелось свое предназначение: при утреннем пробуждении, на сон грядущий, перед вкушением пищи, в минуты опасности или перед любым важным делом. В одной из молитв я с лёгким удовлетворением узнал "Отче наш", впрочем, звучала она совсем непривычно.

Вечерние посиделки на крыльце с кружкой кваса в компании Василича тоже как-то сами собой превратились в привычное дело. В тот же вечер я ненавязчиво, будто между делом, спросил:

— А что, Василич, бумага-то... дорогая?

— Которая бумага?

— А вот которую ты Степану для учебы купил.

— Дорогая.

— Угу.

Развивать мысль старик не собирался, поэтому пришлось уточнить:

— Очень дорогая?

— Очень.

— Угу.

Удивительно содержательной выходила беседа.

— Ну толком скажи, сколько стоит?

— Да что тебе с того? Три копейки лист.

Я прикинул в уме цифры, и чуть не поперхнулся квасом. Получалось, что за эти несколько листочков старик отдал двухмесячный заработок!

— А вот эта бумага, по три копейки лист, это хорошая?

— Да на что ему хорошая? Грамоте учиться и такая сойдет. Да ещё монастырю надо уплатить. Хорошая ещё дороже.

— А хорошая — это какая?

Василич поскрёб бороду и задумался.

— Ну... Сам не видал, но сказывают, бывает белая. То для царских грамот, верно.

— И сколько стоит такая хорошая?

Василич допил квас, вытряхнул на землю последние капли из кружки, и тяжело поднялся на ноги.

— Мне почём знать? Нашёл, кого спрашивать. Моё дело в муке разбираться.

Он пошёл в избу, но в дверях остановился и буркнул через плечо:

— Могу узнать, коли не праздно любопытствуешь.

— Не праздно, Василич. Узнай, будь другом.

Он, ничего не ответив, скрылся в темноте сеней, а я привалился спиной к столбику крыльца, и с удовольствием подставил лицо лучам клонящегося к закату солнца. Экономические реалии шестнадцатого века не переставали меня удивлять. Совершенно обыденные и привычные в моем времени вещи оказывались здесь буквально какими-то сокровищами. С другой стороны, такая ситуация при должном подходе может стать настоящей кладезью возможностей и перспектив для собственного становления, и я собирался этим пользоваться. Несколько листов бумаги размером с ладонь и стоимостью в два месячных заработка не выходили у меня из головы, и потому я с удовольствием добавил этот пункт в план своих будущих свершений, который понемногу, после ежедневных раздумий, обретал более-менее явственные черты.

Ещё через два дня случилось настоящее чудо. Василич велел топить баню. Я и раньше ему намекал, что не прочь помыться, но он лишь делал непонимающее лицо. Оказалось, что баню топят и моются по субботам, а в воскресенье идут в церковь. Можно и в другой день, конечно, но тогда встаёт работа. В субботу же с утра Василич велел мне натаскать воды, дров и растопить печь в полдень. С этим я, слава богу, справился. Сам он с внуком вернулся пораньше, чем обычно. Для субботы это было нормальным делом: в этот день все жители старались закончить все дела пораньше, чтобы посетить баню, торговля шла живее, и товар расходился шибче.

Баня топилась по-белому, а мыться полагалось всем вместе. Вместо мыла использовали мыльный корень, который следовало мелко нарубить и залить водой. В таком виде корень давал слабую, но все же пену, которая смывала грязь и пот лучше, чем ледяная вода в реке. Перед баней Василич вручил мне сухой пучок ароматной травы, и велел запарить кипятком в ковшике. Это была полынь, для борьбы со вшами, о чем я его с утра предусмотрительно спросил. А еще он подстриг меня "под горшок", в буквальном смысле: надел мне на голову подходящий чугунок, и обрезал оставшиеся снаружи волосы. Вообще я спрашивал, нельзя ли обрить голову наголо, для простоты и удобства, но старик лишь фыркнул.

— Нельзя! То богохульство есть! Человек по образу и подобию Господнему создан, и блюсти его надобно!

Более того: оказалось, что длина волос и бороды регламентированы каким-то там законом. Брить как лицо, так и голову почиталось делом богопротивным, а нарушивший подвергался осуждению и всяческому порицанию, вплоть до того, что если человек умирал с выбритым лицом или головой, его не полагалось хоронить по православному обычаю. Помирать я пока не собирался, но делать нечего, пришлось мириться с горшком.

Настоем полыни Василич заставил меня тщательно вымыть голову и бороду, а после так же тщательно вычесать их специально для этого выданным деревянным гребнем с частым зубом. Гребень потом пришлось выбросить.

Внутри бани было темно, слабый свет пробивался лишь через маленькое оконце под потолком. Василич то и дело плескал на каменку ароматной водой, в которой перед тем запаривал дубовый веник, а потом велел улечься на лавку, и этим же веником принялся от души охаживать меня по спине. Откуда и силы у старика взялись!

В раскалённом воздухе висел тяжелый травяной пар, спина горела от хлестких ударов, в Василич прекращать не думал. Я терпел, сколько мог, но, в конце концов, не выдержал, заорал, спрыгнул с лавки и рванул на улицу, как был, нагишом. Тяжело дыша, я быстро вытянул из колодца ведро воды и опрокинул на себя. Ух!... Моя разгорячённая кожа, кажется, даже зашипела от соприкосновения с холодной водой. Из бани следом за мной, прихрамывая, вышел такой же голый Василич, и теперь разглядывал меня с самодовольным выражением лица. Я же, расплываясь в блаженной улыбке, вдруг понял, что впервые за долгое время — а то и впервые в жизни, — чувствую себя на своем месте.

А наутро Василич повёл меня на воскресную службу в церковь. Долго думали над моей одеждой, и так, и сяк пытаясь наладить поприличнее безнадежно малые мне стрелецкие рубаху и штаны, но в итоге Василич плюнул, скрылся в избе, и через несколько минут вернулся со свёртком. Внутри оказались уже более подходящие по размеру вещи.

— Отца его, — мотнул головой Василич в сторону беззаботно игравшего с конём Стёпки. — Тоже высокий был... Только мальцу не говори ничего. Не поймет.

Старик за моим шагом не поспевал, мне приходилось специально идти помедленнее, чтобы не огорчать его. По пути я несколько раз ловил на себе любопытные взгляды, но Василич оставался спокоен, и я тоже перестал обращать внимание. Хотя поначалу удивился: старик так старательно прятал меня первые дни, чтобы соседи не прознали о лишнем рте, а теперь вдруг взял с собой, совершенно не скрываясь. Объяснение пришло позже, когда Василич, в очередной раз остановившись раскланяться со знакомым, представил меня, как племянника, приехавшего из Пскова буквально вчера.

Церковь была маленькой, деревянной, и располагалась минутах в пятнадцати ходьбы от слободы. В маленькое помещение солнечный свет не проникал, по стенам в специальных металлических светильниках висели свечи, и отбрасывали неровные тени на множество икон. Воздух колыхался от проходящих людей, и тени колыхались согласно с ним, отчего лики на казались живыми и двигающимися. Пахло ладаном и растопленным воском.

Вел службу невысокий полный священник — чина его я не знал — в длиннполой черной рясе, накидке на плечах с вышитыми крестами, и маленькой черной шапочке на голове. За спиной его стояли четверо молодых ребят в таких же рясах, но без накидок. Священник читал молитвы по большой книге в тяжёлом переплёте, а ребята за его спиной нараспев повторяли каждую строчку. Краем глаза я следил за стоявшими рядом людьми, чтобы не вовремя креститься и кланяться.

Служба длилась часа полтора, по моим ощущениям, и, в целом, мне даже понравилось, хотя изначально я ожидал чего-то более нудного и скучного. А благодаря Стёпкиным запискам в начале службы я даже узнал первые тексты, и обрадовался, как ребёнок. Глядишь, так скоро совсем освоюсь, стану за своего.