Я кивнула. Тогда я действительно чувствовала себя счастливой.

— Думаю, я могла бы подать заявку на постоянную должность преподавателя. Получить докторскую степень.

— О?

— Да, а ты как думаешь? Можешь представить меня душным старым профессором через тридцать лет? — я склонила голову, чтобы выглядеть более величественно.

Пру фыркнула.

— Без обид, но нет.

— Ещё какие обиды! Я думаю, из меня вышла бы довольно милая старушка-профессор. Сварливая. Но я бы тайком втискивала «Сумерки» во все списки обязательной литературы.

Моя лучшая подруга была абсолютно возмущена.

— Ты бы не посмела.

— Посмела бы. Это была бы расплата за все те ошибки с их, им и ими, которые они будут путать в своих эссе и с которыми мне придется мучиться.

Она задумалась.

— Справедливо.

После того как сонный сотрудник книжного наконец подъехал и открыл магазин, мы забрали свои предзаказы — и ещё несколько книг, потому что ни одна из нас не могла зайти в книжный, не купив чего-нибудь ещё, — и уехали, чтобы провести день, затерявшись в Элоратоне. Но по дороге домой я спросила Пру, сидя за рулём:

— Ты правда так считаешь? Из меня не выйдет хороший профессор?

Она сказала:

— Я просто пошутила.

Я посмотрела на неё, потому что знала: это не так.

Она сдалась.

— Я имею в виду… мне кажется, тебе нравится преподавать. Я думаю, у тебя это хорошо получается. Не думаю, что через десять лет ты проснешься и поймешь, что совершила самую большую ошибку в жизни, получив постоянную должность, но, наверное… не знаю. Мне кажется, если бы твой профессор античной литературы в бакалавриате не подтолкнула тебя к поступлению в магистратуру, ты бы сейчас занималась чем-то совершенно другим.

— Она сказала, что я преуспею в магистратуре, — заметила я, — и я преуспела.

— Да, но… — затем она пожала плечами. — Да что я понимаю? Я сменила пять работ за два года.

Что было правдой, и я действительно любила преподавать, поэтому я задвинула эти мысли на задний план. К тому же Лиам снова был между проектами, а моя зарплата была стабильной. В ту ночь мы заказали китайскую еду и затерялись в Элоратоне вместе с Джеммой и заучкой-астрофизиком, который приехал в город изучать пролетающую комету, и эта книга была спокойной, с низкими ставками и просто очаровательной. Было так много читателей, которые возненавидели эту третью книгу, потому что она стала таким смелым отходом от первых двух в серии. Она была более мягкой, словно вальс сквозь Элоратон. В первой книге Джуни ворвалась в город подобно вихрю, а во второй Руби потрясла всех своими песнями.

Джемма была другой. Ей не от чего было сбегать и некому было ничего доказывать. Она просто существовала вместе со своей дочерью Лили и плыла по страницам, словно время, приятно проведенное на медленной реке.

Когда я впервые прочитала «Мёд и разбитое сердце», она мне тоже не очень понравилась. Она была слишком медленной, слишком тихой, слишком мягкой. Я совершенно не могла сопереживать Джемме, зациклившейся на разбитом сердце, но не на самом мужчине.

Но затем, три года спустя, в худший год моей жизни, я перечитала эту серию. Я только-только пережила собственное разбитое сердце, топя себя в чужих «долго и счастливо», чтобы не думать о провале своего. Я редко выходила из квартиры, за исключением преподавания или походов за едой навынос, когда заказывать через «Uber Eats» не хотелось. К тому времени Рэйчел Флауэрс тоже умерла, и поскольку все втайне любят трагедии, её книги взлетели в списки бестселлеров и остались там.

Рэйчел вызывала разногласия своими любовными романами. Она держала читателей в напряжении, всегда будучи чуть более нешаблонной, чем большинство. Читателям всё ещё не нравился «Мёд и разбитое сердце», но я, наконец, поняла его, и, подобно мёду, который делали пчёлы Джеммы Шах, эта история обволокла мою душу и согревала меня. Не всякая любовь случается с первого взгляда — иногда требуется перечитывание в самый подходящий (или неподходящий) момент вашей жизни. А иногда требуется небольшая помощь от друзей.

— Что ты делаешь во вторую неделю июня? — спросила Пру однажды вечером в апреле, когда я была там, с Джеммой, по уши влюбляясь в милого и робкого Томаса.

— Наверное, предложу преподавать на летних курсах.

— Ну, не стоит.

Я оторвалась от книги.

— Почему?

Мы свернулись калачиком на диване, на фоне бормотало шоу «Холостячка», женщина раздавала розы очаровательным мужчинам, которые надеялись стать её единственным.

— Потому что мы отправляемся в поездку в Гудзонскую долину.

— Зачем?

— Потому что мы собираемся встретиться с нашим книжным клубом.

— Мы можем просто созвониться по скайпу, — пренебрежительно ответила я. — Это долгая дорога.

— Элси…

Я одарила её строгим взглядом.

— Пруденс…

— Ну давай же, — взмолилась она.

Я заныла:

— Я не хочу никуда ехать.

— Даже чтобы повидаться с нашими друзьями?

Нет, хотела я сказать, потому что мне вообще не хотелось выходить из квартиры. Я и не выходила, на самом деле, с тех пор как… ну, с тех пор как Лиам всё закончил. Мне даже не хотелось ходить за продуктами, потому что вдруг я наткнусь на него? Или на его коллег? Я не думала, что у меня есть силы делать вид, будто всё в порядке. По крайней мере, пока.

Пруденс начала напевать ту ужасную песню.

— Пожалуйста, — взмолилась я. — Прекрати.

Но она стала напевать громче и повела плечами в такт песне.

— Давай же, Эйлин… — поддразнивала она. И она знала, что это сработает, потому что я всегда сдавалась, если она хотела что-то сделать. Я могла отодвинуть свои желания и нужды на задний план, стиснуть зубы и отправиться с ней навстречу приключениям. Во всяком случае, это было лучше, чем думать о своей собственной жизни. Я думала, что, если смогу просто жить в её сиянии, вечно греться в её лучах, этого будет достаточно.

И долгое время так оно и было.

Но так же, как Джемма осознала, что её жизнь продолжается независимо от того, участвует ли она в ней, я тоже начала понимать, что моя жизнь не стоит на месте. Она будет продолжаться независимо от того, засуну ли я голову в песок и останусь неподвижной. Думаю, именно поэтому я решила поехать в этом году — не потому, что мне хотелось рутины или недели на чтение романов и распитие паршивого вина, а потому, что…

Моя жизнь всё ещё двигалась вперёд, и решение всё-таки поехать стало первым настоящим решением, которое я приняла для себя за…

За долгие годы.

Так что было действительно прекрасно видеть Джемму Шах такой счастливой и чувствующей себя как дома в месте, которым она так дорожила.

— Честно говоря, — ответила я, не в силах перестать улыбаться, — приятно наконец-то познакомиться с тобой.

— О нет, это не к добру. Лили что-то обо мне рассказывала? — она изогнула бровь, захлопнув кассу резким движением запястья.

Магазин сладостей пустовал, что случалось редко. На ней была рубашка в красно-белую полоску и светло-голубые джинсы с завышенной талией, а на шее висела маленькая золотая монетка с выбитым на ней силуэтом пчелы. Если Джуни была похожа на картину Моне, Джемма выглядела как воплощение лёгкого счастья на картине Фрагонара «Качели». Казалось, она не могла стоять на месте, постоянно находясь в движении, пока разговаривала со мной, надевая пластиковые перчатки и беря скребок, продвигаясь вдоль прилавка туда, где они с Майей делали ириски на длинной мраморной плите.

— Не верь всему, что слышишь, — продолжала она, выливая на прилавок кастрюлю кипящей ириски. — Она всё преувеличивает. И я имею в виду абсолютно всё. Когда ей было три года, она впервые поехала на рыбалку с Фрэнком и поймала рыбу — знаешь, какого размера она была? — она развела руки так широко, как только могла. — Вот такого, если верить её словам.

Я рассмеялась.

— А что, она не была такой большой?

— К сожалению, нет, и я не такая уж скучная, как, вероятно, сказала тебе Лили, — добавила она. Ириска цвета охры остывала, превращаясь в вязкую лужицу, и она соскребла её в кучу.