С противоположной стороны стола Джуни то и дело переводила взгляд с Андерса на меня.

Она одними губами спросила: «У вас всё хорошо?» и снова поиграла бровями. Я закатила глаза. Я уверена, что она продолжила бы давить, и, может быть, я бы сдалась, но дверь на патио распахнулась, и Руби ворвалась, словно ураган.

— Какие же вы жалкие друзья! — заявила она. — Моё приглашение что, затерялось в пути?

Уилл сказал:

— Я заходил и сказал Джейку.

— Ну, Джейк мне ничего не сказал, — ответила она, окидывая нас оценивающим взглядом. — А где Джейк?

— Его здесь нет, — ответила Майя. — Я видела, что он всё ещё был в кафе, когда я закрывалась на ночь, — сидя с Хаундстутом между ног, она немного наклонилась вбок, чтобы выглянуть из-за своей гигантской собаки на Руби. — Я могу сходить за ним, если хочешь? Лиссы здесь тоже нет.

Но Руби не слушала. Она взглянула на часы и вздохнула.

— Мне нужно пойти ему помочь.

— Он, наверное, почти закончил, — ответил Уилл. — Он зайдёт позже.

Так что Руби осталась, и, как и в книгах, выпив немного, Руби захотелось петь, поэтому она принимала заявки в ожидании Джейка. Она ждала Джейка, когда Майя допила своё пиво и распрощалась со всеми, а Хаундстут совершил свой неспешный обход, чтобы получить все заслуженные поглаживания. Она ждала Джейка, когда Томас попрощался с нами, потому что Лили почти пора было ложиться спать, и Томас хотел быть там, чтобы почитать ей сказку на ночь. Она ждала Джейка далеко за полночь, пока Гейл, наконец, не выгнала нас с патио.

— Руби, Руби, — сказала очень пьяная Джуни, опираясь на Уилла, — ты так хорошо поёшь. Ты прямо как звезда радио. У тебя радийное сердце. Тебе стоит подумать об этом. — Она не заметила, как Руби нахмурилась, перестала накручивать локон на палец и переступила с ноги на ногу, словно эти слова ударили её ножом в бок.

— Давай, Джунибаг, — сказал Уилл, уговаривая её забраться ему на спину. — Пойдём домой.

— Я тоже люблю петь, — продолжила она, пока они удалялись. — Хочешь, я тебе что-нибудь спою?

— И что же ты споёшь?

— Мы с тобой, детка, просто животные, — начала она, безбожно перевирая слова, и смех Уилла затих вдали на тротуаре.

Мы с Андерсом постояли с Руби ещё немного, но, в конце концов, она решила сдаться.

— Наверное, он пошёл домой, — сказала она. — Спокойной ночи всем, — уходя, она достала телефон, чтобы проверить его.

А потом остались только мы с Андерсом. В голове гудело от вина — я не могла вспомнить, сколько бокалов выпила, и была уверена, что почувствую это утром, но это была проблема для будущей Эйлин. Нынешняя Эйлин чувствовала себя очень хорошо, укутанная в куртку Андерса, пока он провожал меня обратно в книжный магазин. Нынешняя Эйлин думала о том, как было бы здорово утонуть в его куртке. Куртка была тёплой, а он приятно пах.

Я не могла вспомнить, когда в последний раз мне нравился чей-то запах.

— Тебе было весело сегодня? — спросил он, отпирая парадную дверь.

Я промычала в знак согласия.

— Ты мне нравишься, когда не такой колючий.

Он открыл передо мной дверь с забавленным видом и последовал за мной в магазин. Там было прохладно и тихо, сквозь открытые окна струились серебристые лучи лунного света, освещая корешки книг с полускрытыми словами. И это была моя последняя ночь здесь. Завтра Фрэнк починит мою машину, и я уеду.

Я затолкала эти мысли подальше, под тёплое гудение от домашнего красного вина. Я не собиралась об этом думать.

— Разве я был колючим? — спросил он.

— Как кактус, — подтвердила я, а затем оглянулась через плечо, изучая его. — Нет, скорее как терновый куст — о! Или роза. В одной песне меня предупреждали, что у них есть шипы.

Он тихо усмехнулся про себя, пряча ключи в карман.

— Ты пьяна.

— А вот и нет, — возразила я. — Если бы я была пьяна, я бы разглагольствовала о Мэри Шелли, хранящей окаменевшее сердце своего мёртвого возлюбленного в ящике стола, — я остановилась на первой ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, и развернулась к нему. Благодаря ступеньке мы оказались почти на одном уровне. Я разглядывала его лицо в лунном свете, и, о боже, до меня вдруг дошло, насколько он красив. Я чувствовала себя так же, как в тот канун Нового года, когда бежала поцеловать мужчину, который разобьёт мне сердце три года спустя. Я немного пошатнулась на ступеньке, и Андерс нежно положил руку мне на бедро, чтобы поддержать. — Хотя, возможно, я немного подвыпила, — призналась я.

В его груди зарокотал смех, и мне захотелось услышать, как звучит его настоящий смех. Наверное, полно и глубоко, и чудесно, так, что захочется смеяться вместе с ним.

Блядь, я была пьяна.

О чём бы он мог говорить с упоением, если бы напился? О лорде Байроне, переплывающем Ла-Манш? О Китсе, пишущем любовные письма? Усадил бы он меня и рассказал длинную и запутанную историю самых непримиримых литературных заклятых врагов? Или рассказал бы о своей любимой книге? Вероятно, это был бы какой-нибудь сухой литературный талмуд. Если бы я хотела сострить, я бы предположила «Войну и мир».

— Что? — спросил он, ожидая, когда я поднимусь по остальным ступенькам. У него на лбу так нежно лежала очаровательная мягкая белокурая прядь. Его волосы казались мягкими. Я была уверена, что так оно и есть, если бы я провела по ним пальцами. — На что ты уставилась, Эйлин?

Я прищурилась, решив не думать о его волосах.

— Пытаюсь представить твою любимую книгу.

— Зачем?

— Потому что это предзнаменование, — затем я наклонилась поближе и прошептала: — Можешь сказать мне. Секрет между заклятыми врагами.

— Соперниками.

— Противниками.

Он цокнул языком, а затем низко пророкотал:

— Думаю, я смогу угадать твою.

Теперь он был так близко, что я могла изучать линии его лица, изгиб подбородка. На его щеках была лёгкая россыпь веснушек, и они, казалось, темнели, когда он смущался, а также старый шрам на левой стороне губ, оставшийся от драки или падения. Так близко, так близко, что я могла пересчитать каждую отдельную светлую ресничку вокруг его глаз. Он показался мне тем самым тихим и стоическим персонажем, который закрадывается тебе в сердце тем больше, чем дольше ты с ним проводишь времени, непоколебимый, как словарь.

Его большая рука так и не покинула моё бедро. Она не опустилась ниже, но и не исчезла. Она была постоянной, твёрдой и тёплой. Он мог бы придвинуться ближе, мог бы встать со мной на ступеньку, но не стал. Он остался на уровне глаз, на равных, словно предпочитая именно такой вид.

Моё сердце колотилось в груди, как заяц, спасающийся бегством.

Представь: ты и я, подумала я — и быстро отшатнулась от одной лишь этой мысли. Это всё домашнее красное ударило мне в голову. Он был создан для кого-то в городе, для кого-то, кого Рэйчел Флауэрс внедрила в самом начале этой истории, кого-то, кто идеально подходил бы ко всем его трещинкам.

— Мне не по душе вся эта тема с твидом и аргайлом (геометрический узор: ромбы или квадраты, расположенные в шахматном порядке, которые образуют параллельные и поперечные полосы разных цветов), — сказала я вслух, даже не осознав этого, пока он не наклонился ближе, и его голос рокотал у него в груди.

— Хорошо, потому что у меня нет ни твида, ни аргайла.

— Враки, — я сглотнула. Как он оказался так близко? И я тоже? Я старалась не пялиться на его рот, но это было тяжело, а его губы чертовски очаровательно кривились. — Ты очень даже тип с твидом и аргайлом. Начиная от твоих начищенных туфель и отутюженных со стрелками брюк до твоих волос, почему твои волосы такие идеальные…

— Эйлин?

Мой голос сорвался на писк.

— Да?

— Я собираюсь тебя поцеловать.

— Ты — да, — выдавила я из себя за мгновение до того, как его руки взяли меня за лицо и притянули для поцелуя. И всё понимание того, что это было неправильно, что он был под запретом, что завтра я уеду — вылетело у меня из головы в одно мгновение. Мне было плевать. Любой читатель, которого я когда-либо знала, не хотел ничего больше, чем упасть в объятия книжного парня, какого-нибудь вымышленного Дарси, тени байронического героя, целиком и полностью своего.